Невидимая смерть - Евгений Федоровский

Генерал Воробьев даже немного обиделся на подчеркнуто суховатый тон старого сослуживца. Обменялись малозначительными приветствиями. Профессор Ростовский сразу же развернул чертежи танкового трала и начал давать пояснения.

– Постойте! – перебил Михаил Петрович. – Я ведь слышал об этом. Делал Клевцов?

– Он.

– Отзывы-то отрицательные.

– Как всегда, когда налицо изобретение из ряда вон выходящее.

– Ну, уж… – недоверчиво хмыкнул Воробьев.

– Более того, невиданное ни в одной армии.

– До трала ли сейчас?… – вздохнул Михаил Петрович. – Немцы считают поражение под Москвой случайностью. Они собираются летом нанести новый удар. Генштаб думает, что на юге. Но Сталин считает – опять по Москве. Не прошла даром прошлогодняя осенняя паника.

– Не вечно же они будут наступать! «Блицкриг» провалился. Война принимает затяжной характер. Немцы быстро перестраиваются, надо отдать им должное. В ранце солдата банку тушенки заменила банка с субпродуктами, а вместо галет в целлофане появились черные сухари в бумажном мешочке… Но это к слову. Главное, возросшие потери вынудили немецкое командование прибегнуть к сокращению полков в дивизиях – вместо трех стало два.

– Это мне известно, Георгий Иосифович, – вежливо произнес Воробьев, не понимая, к чему клонит Ростовский.

– Конечно, известно, – с готовностью согласился профессор. – Но я хочу убедить вас логикой. Знаете вы и о том, что у немецкой дивизии увеличилась ширина фронта. Раньше она обороняла восемь-десять километров, теперь – пятнадцать, а на второстепенных участках – до тридцати километров. Из-за малой численности оперативных резервов гитлеровцы вынуждены усиливать минные поля, разрабатывать плотную систему огня, усложнять траншейные сооружения, чтобы легче маневрировать своими силами уже в ходе боя. Значит, нашим сапером прибавилось работы. Чтобы справиться с ней, нужна механизация, короче, противоминный трал.

Из папки с чертежами Ростовский извлек листок с колонкой цифр:

– Клевцов подсчитал, что каждый день в среднем мы теряем шестьдесят танков. Больше половины из них подрывается на минах. Из строя выбывают подготовленные экипажи – две роты.

Ростовский смолк, молчал и Воробьев.

– Я понимаю, в сорок первом мы отступали, бросали горы оружия, было не до тралов, – тихо проговорил Георгий Иосифович. – Но когда и наши армии перейдут в наступление, двинутся вперед танки, мы не вправе будем оправдывать такие потери.

Воробьев отошел к окну, подивился Ростовскому. Штаб инженерных войск работал в главном здании Военно-инженерной академии, чуть ли не окно в окно глядели их кабинеты, а вот встретиться друг с другом, как сейчас, оказалось так же сложно, как долететь до Марса. Раньше, помнится, профессор сначала высказывал идею, потом ее обосновывал. Теперь сделал наоборот, и такой прием оказался более убедительным.

– Что же вы ко мне раньше-то не приходили? – с легким упреком произнес Воробьев, посчитав вопрос решенным.

– Время ваше, Михаил Петрович, берегу. Мало его у нас, – Ростовский оценивающе посмотрел на давнего друга. Хоть и остался генерал таким же моложавым, высоким, с крупным лицом, тяжелым подбородком, твердым взглядом, но появились и нездоровая дряблость кожи, и седина, и едва уловимая грусть. Видно, нарушенный с самого верха распорядок, неестественное смещение ночей и дней во всех наркоматах, штабах, учреждениях, смертельная мера наказаний и тяжесть ответственности отразились и на Воробьеве, занимавшем должности начальника инженерных войск Западного фронта и командующего 1-й саперной армии. Отвернувшись от окна, Михаил Петрович коротко бросил:

– Разберусь сам. Потом вызову Клевцова.