Я дрался в Сталинграде. Откровения выживших - Артем Драбкин

От Бекетовки, южной окраины города, до центра Сталинграда было 12 километров. Меня и еще человек двадцать отправили в 97-ю стрелковую бригаду, где мы получили оружие, а затем начальник штаба майор Руднев отдавал указания, сколько командиров в какой батальон отправить. Четверым: мне, Коле Панкратову, Коле Решетникову и еще одному товарищу (его фамилию уже не помню) — приказали направиться в 3-й батальон, и вскоре за нами пришел боец из этого батальона и повел нас через балку. Дошли до блиндажа, где разместился штаб батальона, и там нас встретил комбат, капитан Костенко. Посмотрел на нас, задал всего пару вопросов, а потом сказал: «Ты, Ройзман, принимаешь 3-ю роту, Решетников пойдет к тебе на взвод, а Панкратов примет пулеметный взвод». Батальон капитана Костенко занимали оборону по Купоросной балке, а конкретно моя рота держала оборону в районе Ленточной балки, напротив самой высокой точки города, высоты 145,5. Мамаев курган, например, имел на карте отметку 102 метра, а перед нами 145,5. Батальон находился на стыке двух армий, 62-й и 64-й, и наша 97-я стрелковая бригада входила в состав 64-й армии.

Бригада была сформирована в августе 1942 года в Златоусте и в ее состав вошли моряки ТОФ, стройбатовцы (переведенные из Трудовой Армии в Красную Армию), а также курсанты военных училищ и группа пограничников, но в моей роте, например, были только бывшие моряки и трудармейцы. Когда я принял роту, то в ней числилось около восьмидесяти человек. Командиров уже не оставалось, меня встретил только политрук роты, неплохой парень с двумя «кубарями» в петлицах. Но его через пару дней то ли убило, то ли ранило, уже точно не помню… Сколько людей числилось в бригаде, я, простой ротный, конечно, знать не мог.

После войны, на первой встрече ветеранов бригады прозвучала цифра, что перед отправкой в Сталинград личный состав бригады насчитывал чуть более 5000 человек, при этом командным составом бригада была укомплектована наполовину, и поэтому только что прибывшего на передовую выпускника военного училища могли сразу поставить на командование ротой…

Кроме того, в нашу бригаду был влит сводный курсантский полк, сформированный из курсантов военных училищ на Северном Кавказе (пехотные училища Махачкалы и Орджоникидзе)…

А вот уцелело нас очень мало. Из своего курсантского выпуска я на встречах ветеранов 64-й армии почти никого не встречал… Выжили единицы…

Нейтральная полоса между нами и противником в сентябре-октябре составляла от 40 до 70 метров, на отдельных участках мы с немцами гранатами свободно друг с другом перекидывались.

Мы зарылись в землю, в траншеи полного профиля. По ночам бойцы, свободные от дежурства, в первой траншее и в боевом охранении, находились в землянках, стены которых крепили ящиками от патронов, так как почва там песчаная и обваливалась после каждого артобстрела или бомбежки. Чтобы как-то осветить землянку, в ней жгли телефонный шнур, который, коптя, все же горел и давал тусклый свет. Прямо перед немецкими позициями на самой высоте немцы посадили в разбитые танки своих снайперов, которые нам не давали поднять головы ни днем, ни ночью, и затишья, как такового, у нас никогда не было, от снайперского огня мы несли все время серьезные потери. Жить нам давали только по воскресеньям, немцы в выходной день вели умеренные боевые действия, но тут слово «умеренные» надо взять в кавычки, поскольку для оценки я применяю сталинградские стандарты. Бомбили нас ежедневно и по несколько раз, а нашу авиацию мы не видели, только ночью иной раз слышали гул моторов, в небе появлялись По-2, сбрасывали бомбы на немецкий передний край, а с рассветом небо становилось «чисто немецким»… Минометные и артиллерийские обстрелы немцы проводили, словно сверялись по часам, методично били по нашей линии обороны, которая, до захвата нами высоты 145,5, была у них как на ладони. Боеприпасы мы строго экономили, так как постоянно были перебои с доставкой патронов и гранат на передовую, ведь переправа через Волгу все время находилась под огнем. С питанием на передовой вообще было очень туго, бывали дни, что весь дневной рацион состоял из одного сухаря на бойца.