Я дрался в штрафбате. "Искупить кровью!" - Григорий Койфман

Такое обращение смутило и напугало меня. Дело принимало серьезный оборот.

— Кто ваши сообщники?! А может, чтобы взорвать орудие, песочку в ствол подсыпал?!

Этого было достаточно, чтобы меня расстреляли. Но я нашелся:

— Да где же вы в болоте песок возьмете?

Снова и снова, в какой уж раз я повторял, по требованию Капицкого, как все случилось. Но особисту требовалось «признание»:

— Снаряд и ствол разлетелись вдребезги — это факт! И ничем не докажете, что они были чистыми. А то, что люди не пострадали, только отягощает вашу вину. Признавайтесь чистосердечно — это облегчит вашу участь. Подумайте над этим. А я пока расчеты допрошу.

Лейтенант удалился, прихватив с собою мой автомат. В дверях блиндажа замаячил автоматчик.

Капицкий долго допрашивал других батарейцев. Особенно тщательно солдат 3-го расчета. Когда он вернулся ко мне в блиндаж, я ничего нового сказать ему не мог.

— Кое-что проясняется, — загадочно сказал он, садясь напротив меня. — Признавайтесь и называйте сообщников.

— Я сказал вам все. Давайте отстреляем все оставшиеся в этой партии снаряды — проверим, нет ли среди них порченых, — предложил я.

— Ты что?! Хочешь, чтобы я вместе с тобой порвал остальные орудия?! С моею помощью выполнишь вражеское задание?! — вскипел Капицкий.

— Отчего же они порвутся, если, по вашей версии, взрыватели у всех снарядов исправны, а орудия мы в вашем присутствии еще раз почистим. А снаряды все равно расходовать надо, скоро пехоте поддержка потребуется.

— Будем судить тебя, лейтенант, за умышленный подрыв орудия, и никак ты не отвертишься. Так что пойдешь со мною в Смерш.

Я знал, что из Смерша не возвращаются. Ни за что ни про что недавно увели раненого Волкова, вырвался человек к своим — «свои» и увели, привязав за руку к стремени коня. Мне стало страшно. Там, в Смерше, тем более не докажешь свою невиновность, а им свою работу надо показывать, дескать, не даром хлеб едят. Горько умирать предателем от своей пули, уж лучше бы немцы убили.

Следователь с видом, что все выяснено и моя вина доказана, поднялся и направился к выходу. В этот момент меня осенило: роковой выстрел третьего орудия был по счету вторым! Если бы гаубичный ствол был грязным, он взорвался бы при первом же выстреле!

— Но это же был второй выстрел! — отрешенно вскрикнул я вслед особисту.

— А какое это имеет значение? — не оборачиваясь, бросил Капицкий.

— Нет, ты послушай, я докажу тебе, что ты, лейтенант, не прав! — закричал я изо всех сил.

Мой крик и обращение на «ты» возмутили следователя. Он вернулся, чтобы поставить меня на место. Сел и с насмешкой уставился на меня.

— Если бы ствол орудия был грязным или в чехле, то в стволе взорвался бы первый снаряд. Но у первого снаряда был исправный взрыватель, а потому выстрел был нормальный. Почему же взорвался второй снаряд, когда ствол был уже прочищен первым выстрелом, а чехол был сорван напором воздуха, как считаете вы? Да потому, что у него был неисправный взрыватель! — высказался я.

Капицкий задумался. Мучительно долго он искал отпор моим убедительным аргументам, понимал, что рушится весь выстроенный им каркас предварительного обвинения. Потом лицо его просветлело, он улыбнулся и сказал:

— Счастливый ты, лейтенант! В ящике лежало два снаряда: нормальный и испорченный. Ведь мог же ящичный схватить первым испорченный снаряд. Орудие от него и взорвалось бы, а тебе — расстрел! Ну а теперь твоя правда — ты невиновен. Благодари судьбу.

«Вот тут он правильно рассудил, — подумал я, — все-таки соображает. А мне, если б не моя догадка, был бы каюк».

Ночью всю партию подозрительных снарядов с огневой позиции увезли на склады.

Лоза Дмитрий Федорович

В один из дней февраля неожиданный телефонный звонок начальника службы Смерш нашей 46-й танковой бригады гвардии капитана Ивана Решняка. Он, как и я, ветеран части. Вместе воевали на Западе и Дальнем Востоке. Такой суровый орган возглавлял замечательный человек, отзывчивый товарищ. С ним можно было решить любой вопрос. Его по-настоящему, а не для показа, уважали танкисты всех рангов. Сколько разных «армейских историй» он решил не «карающим мечом», а по здравому смыслу.

— Дмитрий, зайди, пожалуйста, ко мне!

Иду и думаю: «Зачем я ему понадобился? Может, что-то связано с рапортом на учебу?..»

Светлая улыбка. Крепкое рукопожатие. И сразу к делу:

— Ты, Дмитрий, помнишь, у тебя в сорок третьем году в роте был командиром танкового взвода старший лейтенант Сергей Орлов?

Его вопрос меня очень удивил:

— А откуда тебе, Иван, об этом известно? И почему ты интересуешься этой личностью?

— А он совсем недавно объявился. Живет на Украине. Вот послушай, какая информация по нашим каналам пришла в бригаду. Просят тебя сказать свое слово о рассказанном Орловым…

В конце сорок шестого года старший лейтенант Орлов пришел в местный военкомат, предъявил удостоверение личности военного образца, которое ему удалось сохранить в немецких лагерях, и поведал следующее:

«Во время боев под городом Рославль (Смоленская область) в сентябре сорок третьего он был командиром танкового взвода первой роты (командир — Дмитрий Лоза) первого батальона 233-й танковой бригады механизированного корпуса. Его английский танк «Матильда» (поступали в Советский Союз по ленд-лизу) был подбит. Экипаж погиб, а он, тяжело раненный, попал в плен.

Орлов находился в нескольких фашистских концлагерях. В марте сорок четвертого года он с группой, состоящей из семи военнопленных, совершил побег. Их преследовали. Четыре человека погибли. А троим удалось уйти. Оставшихся в живых Орлов провел через линию фронта. И остался на Украине. Два его солагерника уехали домой. Адреса имеются.

В связи с тем что у Орлова после тяжелого ранения нога не сгибается, его в армию больше не призывали.

На вопрос, почему он, офицер, почти два года молчал, не являлся в военкомат, чтобы рассказать все это, старший лейтенант ответил: «Я плохо себя чувствовал, не думал, что долго проживу. Очень беспокоила рана. Больше скрывать свое прошлое нет силы. Пришел рассказать всю правду о себе. Вам решать мою дальнейшую судьбу!..»

Я слушал исповедь Орлова, а на душе кипело. Говоря о своих «бедах», бывший мой сослуживец надеялся, что после такой многолетней ожесточенной войны не осталось в живых ни одного свидетеля — офицера или сержанта — танкистов «первой огневой линии». Разве могли они уцелеть в такой сече на танках «Матильда» с максимальной толщиной брони 80–60 мм? И эта уверенность его крепко подвела. Есть свидетели, и не один. Они знают всю правду тех боев под Рославлем. И как вел себя в них бывший командир взвода…