А зори здесь тихие... - Борис Васильев

Соня тускло глядела в небо полузакрытымиглазами. Старшина опять попытался прикрыть их, и опять у него ничего не вышло.Тогда он расстегнул кармашки на ее гимнастерке и достал оттуда комсомольскийбилет, справку о курсах переводчиков, два письма и фотографию. На фотографиитой множество гражданских было, а кто в центре — не разобрал Васков: здесьаккурат нож ударил. А Соню нашел: сбоку стояла в платьишке с длинными рукавамии широким воротом: тонкая шея торчала из того ворота, как из хомута. Онприпомнил вчерашний разговор, печаль Сонину и с горечью подумал, что даженаписать некуда о геройской смерти рядового бойца Софьи Соломоновны Гурвич.Потом послюнил ее платочек, стер с мертвых век кровь и накрыл тем платочкомлицо.

А документы к себе в карман положил. В левый —рядом с партбилетом. Сел подле и закурил из трижды памятного кисета.

Ярость его прошла, да и боль приутихла: толькопечалью был полон, по самое горло полон, аж першило там. Теперь подумать можнобыло, взвесить все, по полочкам разложить и понять, как действовать дальше.

Он не жалел, что прищучил дозорных и темоткрыл себя. Сейчас время на него работало, сейчас по всем линиям о них идиверсантах доклады шли, и бойцы, поди, уж инструктаж получали, как с фрицамиэтими проще покончить. Три, ну, пусть пять даже часов оставалось дратьсявчетвером против четырнадцати, а это выдержать можно было. Тем более что сбилиони немцев с прямого курса и вокруг Легонтова озера наладили. А вокруг озера —сутки топать.

Команда его подошла со всеми пожитками: двоеушло — в разные, правда, концы, — а барахлишко их осталось, и отряд ужобрастать вещичками начал, как та запасливая семья. Галя Четвертак закричалабыло, затряслась, Соню увидев, но Осянина крикнула зло:

— Без истерик тут!…

И Галя смолкла. Стала на колени возле Сонинойголовы, тихо плакала. А Рита только дышала тяжело, а глаза сухие были, какуголья.

— Ну, обряжайте, — оказал старшина.

Взял топорик (эх, лопатки не захватил наслучай такой!), ушел в камни место для могилки искать. Поискал, потыкался —скалы одни, не подступишься. Правда, яму нашел. Веток нарубил, устелил дно,вернулся.

— Отличница была, — сказала Осянина. — Круглаяотличница — и в школе и в университете.

— Да, — сказал старшина. — Стихи читала. А просебя подумал: не это главное. А главное, что могла нарожать Соня детишек, а тебы — внуков и правнуков, а теперь не будет этой ниточки. Маленькой ниточки вбесконечной пряже человечества, перерезанной ножом…

— Берите, — сказал.

Комелькова с Осяниной за плечи взяли, аЧетвертак — за ноги. Понесли, оступаясь и раскачиваясь, и Четвертак все ногойзагребала. Неуклюжей ногой, обутой в заново сотворенную чуню. А Федот Евграфычс Сониной шинелью шел следом.

— Стойте, — сказал он у ямы. — Кладите тутпокуда. Положили у края: голова плохо легла, все набок заваливалась, иКомелькова подсунула сбоку пилотку. А Федот Евграфыч, подумав и похмурившись(ох, не хотел он делать этого, не хотел!), буркнул Осяниной, не глядя:

— За ноги ее подержи,

— Зачем?

— Держи, раз велят! Да не здесь — за коленки!…И сапог с ноги Сониной сдернул.

— Зачем?… — крикнула Осянина. — Не смейте!…

— А затем, что боец босой, вот зачем,

— Нет, нет, нет!… — затряслась Четвертак.

— Не в цацки же играем, девоньки, — вздохнулстаршина. — О живых думать нужно: на войне только этот закон. Держи, Осянина.Приказываю, держи.

Сдернул второй сапог, кинул Гале Четвертак:

— Обувайся. И без переживаний давай: немцыждать не будут.

Спустился в яму, принял Соню, в шинельобернул, уложил. Стал камнями закладывать, что девчата подавали. Работалимолча, споро. Вырос бугорок: поверх старшина пилотку положил, камнем еепридавив. А Комелькова — веточку зеленую.

— На карте отметим, — сказал. — После войны —памятник ей.

Сориентировал карту, крестик нанес. Глянул: аЧетвертак по-прежнему в чуне стоит.

— Боец Четвертак, в чем дело? Почему не обута?Затряслась Четвертак:

— Нет!… Нет, нет, нет! Нельзя так! Вредно! Уменя мама — медицинский работник…

— Хватит врать! — крикнула вдруг Осянина. —Хватит! Нет у тебя мамы! И не было! Подкидыш ты, и нечего тут выдумывать!…

Заплакала Галя. Горько, обиженно — словноигрушку у ребенка сломали…