Ловец снов - Стивен Кинг

Он снова услышал собственное пение: «Видать, тебя смущаетхарактер той игры…» — и снова заставил себя замолчать. Но что теперь?Какая-нибудь бессмыслица. Бред, идиотский, но вкусный, так и сочащийся«Культурой Американа». Как насчет хита из репертуарчика «Пойнтерз систерз»?Неплохая идея.

Глядя вниз на шаркающие лыжи и ровные горизонтальные полосыот колес снегохода, он запел, но мелодия скоро превратилась в дребезжащеемонотонное нытье. Пот пропитал рубашку насквозь, сочившаяся из носа прозрачнаяслизь замерзала на верхней губе, но Генри упрямо повторял:

— Я знаю, мы сумеем, я знаю, мы сумеем, я знаю, мы сумеемдобиться своего. Да, мы можем-можем, да-да, мы можем, можем…

Лучше. Гораздо лучше. И все эти можем-можем принадлежали к«Культуре Американа», как «форд» — пикап на парковке кегельбана, как распродажадамского белья в «Пенни»[44], как мертвая рок-звезда в ванне.

9

И вот он наконец вернулся в хижину, где оставил Пита иженщину. Пит пропал. Никаких следов.

Ржавая жестяная крыша навеса обвалилась, и Генри поднял ее,заглянул внутрь, желая убедиться, что Пита тут нет. Его действительно не было,но женщина была. Либо смогла доползти сюда, либо ее передвинули с того места,где ее оставил Генри, прежде чем отправиться в «Дыру в стене», и где-то в этомпромежутке ее подкосило самое тяжелое осложнение из всех возможных — смерть.Одежду и лицо покрывала та же ржавая плесень, что задушила охотничий домик, ноГенри заметил одну интересную особенность: хотя поросль на женщине (особенно вноздрях и открытом глазу, из которого кудрявились настоящие джунгли)процветала, колонии, окружавшие неровной линией тело сзади, хирели на глазах.Тускнели, становились серыми и дальше не распространялись. Те же, что быливпереди, оказались немного в лучшем состоянии: очевидно, от костра все ещеисходило тепло, и почва, на которую упали споры, была очищена от снега, носамые кончики прядей уже приобретали оттенок вулканического пепла. Генри былсовершенно уверен, что грибок погибает.

День тоже клонится к закату: теперь в этом не оставалосьсомнений. Генри уронил проржавевший лист жести на тело Бекки Шу и тлеющиеуголья, снова поглядел на колеи, оставленные снегоходом, страстно жалея, как итогда, у «Дыры», что рядом нет какого-нибудь Натти Бампо[45], способного читатьпо следам, как по книге. Или хотя бы доброго друга Джоунси, Эркюля Пуаро, с егомаленькими серыми клеточками.

Следы сворачивали к разрушенной хижине, прежде чем сновапротянуться на северо-запад, к Госслину. Тут же на снегу виднелся отчетливыйотпечаток человеческого тела. По обе стороны темнели круглые впадины.

— Ну, что скажешь, Эркюль? — спросил Генри. — Что все этозначит, mon ami?[46]

Но Эркюль не ответил.

Генри снова замурлыкал себе под нос и нагнулся ближе квпадине, не замечая, что отрекся от «Пойнтерз систерз» и переключился на «РоллингСтоунз». Света оказалось достаточно, чтобы разглядеть три ямочки слева ототпечатка тела, и он вспомнил заплатку на левом рукаве куртки Пита. Как-то Питсо странной гордостью похвастался, будто его подружка пришила заплатку,объявив, что не допустит, чтобы он отправился на охоту в рванье. Тогда Генриподумал, как это смешно и грустно, что Пит построил светлые мечты о счастливомбудущем на зыбком песке простого акта доброты… акта, имевшего куда большеотношения к среде, в которой воспитывалась вышеуказанная дама, чем к еечувствам к пропитанному пивом дружку.

Правда, какое это имеет значение? Главное, что теперь Генринаконец-то смог прийти к кое-каким верным выводам. Пит выбрался из-подобрушенной крыши… Джоунси… или то, что сидело в Джоунси, то самое облако, —ехал мимо, свернул к останкам хижины и увез Пита.

Почему?

Генри не знал.

Не все пятна в снеговом силуэте его измученного друга,выбравшегося из-под обвала на локтях и здоровой ноге, были колониями грибка.Некоторые оказались засохшей кровью. Пит ранен. Порезался, когда обвалиласькрыша? И только?

Но тут Генри заметил извилистый след, ведущий прочь отуглубления, в котором лежало тело Пита. В самом конце виднелось то, что онсначала принял за обгорелую ветку. Но при ближайшем рассмотрении изменил своемнение. Это оказалась еще одна тварь, мертвая и обугленная, посеревшая в техместах, куда не добрался огонь. Генри отбросил ее носком сапога. Под нейоказалась небольшая смерзшаяся кучка. Яйца. Должно быть, даже подыхая, онапродолжала откладывать яйца.

Генри, содрогаясь, засыпал снегом и яйца, и труп маленькогочудовища. Потом снова развернул импровизированную повязку, чтобы взглянуть нарану, и тут сообразил, какая именно песня рвется из горла. И плотно сжал губы.Вокруг снова струился снежок, легкий и безобидный.

Почему я пою это? — спросил он себя. Почему никак не могуотделаться от этой долбаной песни?

Ответа он не ожидал: просто становилось легче от звучаниясобственного голоса (это обитель смерти, а может, и населенная призраками), носовершенно неожиданно ответ громом отдался в мозгу:

Круза?

Он правильно расслышал? Как Том Круз? Может, не совсем так.

Пальба на востоке стихала. Бойня завершалась. А те мужчины,что беспощадно давили на гашетки пулеметов, охотники в зеленом или черномвместо оранжевого, слушавшие эту песню все то время, пока выполняли своюработу, добавляя цифры к чудовищному счету мясника:

«Мчался я на танке, в генеральском ранге, когда блицкригярился и смердели трупы… Рад знакомству, господа, и надеюсь, мое имя вамизвестно…»

Да что все-таки творится? Не в диком, буйном, чудесномсумасшедшем Внешнем Мире, а в его собственной голове? Подчас у него бываливспышки понимания своей жизни, жизни со времени Даддитса, но ничего подобногоеще не случалось.

Что это?

Неужели настало время поближе присмотреться к новому имощному способу видения линии?

Нет. Нет, нет, нет.

И в голове прокатилось издевательское эхо:

…генеральском ранге… смердели трупы…

— Даддитс! — крикнул он в сереющую сырую пустоту.

Ленивые хлопья кружились, как перья из порванной подушки.Какая-то мысль пробивалась наружу, но уж слишком она была огромна. Необъятна.