INFERNAL - Алексей Вилков

Маялся на свете некий тип из рабочего люда. Как-то прогуливался он по кладбищу, как и ты, и наткнулся на эксгумацию. Такое бывает иногда, когда появляются новые вещественные доказательства, требуется следственный эксперимент и прочая байда. Увидел этот тип обнажённый труп женщины и ощутил неземное влечение к нему, к этой убиенной бабе. Раскопал её в ту же ночь и совершил с ней насилие. Понимаешь? С тех пор и маялся. Влечение никуда не девалось, отчего лазил он по местным кладбищам и насильничал, пока его прохожие не спугнули. Как ты того, понял? Тем невдомёк, чем он занимается. Думали, мародёр, как ты? А уродец сбежал, но время от времени напоминал о себе подобными деяниями. Неизвестно, как он попал к этому доктору, но тот занимался его лечением, долго лечил, старательно, год или два, и якобы вылечил, мозги вправил, и обрёл тот рабочий нормальную, понимаешь, живую ориентацию. Смекаешь? И сгинул с потрохами. Байерман уверял, что полностью его вылечил. Мы свято в это верили, а доктор прозвал того типа Могилычем – точная кликуха, чтоб запомнился. И добавил, что подобные случаи редки, но случаются. Некрофилия, кажется, но я в медицине не спец. Больше в уголовном розыске, а кликуху запомнил. Вдолбил в нас её Байерман. Лет пять затишье было, а позже поползли сводки о новых изнасилованных покойниках. Я и смекнул, что новый Могилыч объявился. Он орудовал на противоположной стороне, в Андреевке, на Ваганьковском, на Головинском, а здесь не объявлялся. Вот гадай: то ли новый этот уродец, то ли старый? Всё одно – Могилыч ему имя. Могилычем он и останется.

История потрясла меня. То есть Могилыч – живой. Поймать его можно и даже застрелить не серебряными пулями, а обычными, заколоть не колом, а любыми вилами.

– Средних лет на вид, – добавил я. – Убегал ловко. Ещё сыпанул в меня землёй, оттого и скрылся.

– Вот прохвост!

– Не старик он – точно.

– Видать, другой объявился. Цикл повторяется, – заключил Николай Николаевич. – Странно бывает, когда поймаешь маньяка, на счету которого до двадцати душ, судишь и на электрический стул сажаешь, думая, что избавился мир от злодея, но нет! Проходит год-два, и появляется новый. Где они берутся, бесы? Какие силы ими овладевают? Тот же Байерман говорил, что убивать их нельзя, пусть пожизненно отбывают срок и сидят до ста лет и маются – в том есть смысл. Помню, когда отправили на тот свет Чикатило, не прошло и года, как появился его последователь. И так всегда. Помнишь Битцевского?

– Так его вроде поймали.

– Да. Жди следующего. Не заметишь, как появится, но этим занимаются другие, а я давно не при делах. Всех маньяков объединяет одно – непреодолимое влечение к смерти, к убийству. В сущности, они и есть некрофилы, а Могилыч по сравнению с ними безобидный чудак. Шум один, и страху нагоняет. Байерман говорил, что получают они сексуальное удовольствие – убьют жертву, и как в экстазе, а дальше следующую подавай, и поколесило. Могилыч не исключение. Только способы у них разные, но всё одно адское порождение. Так что ты давай по кладбищам не шастай, а то станешь новым Могилычем или превратишься в Битцевского маньяка, пока место его вакантно. Будь лучше артистом. Таков мой наказ. И сходи причастись, поставь свечку, ведь и креста на тебе не вижу. Крещёный?

– Вроде, – неуверенно бросил я.

– Причастись. Легче станет, чтоб в подобные передряги не попадать. Что здесь делал, а?

– Сказал же! Девушка здесь моя лежит. Навещал.

– Забудь её. Мертва она, и служит царству мёртвых, а ты живи и найди другую. Чего тебе стоит? Молодой, красивый парень. И бабу новую заведёшь, и машину. Уговор?

– Уговор, – не перечил я.

Но какая церковь и какой крест, когда я сам давно встал на сторону сатаны. В церковь нельзя, да и ноги туда не потащат – застынут в параличе, как вкопанные, и точка. Нельзя. А расстаться с Лизой – немыслимо. Я все ещё верил, что обрету её, но не здесь, не на Переделкинском кладбище. В одном Николаич прав – нечего по могилам шляться, не считая его замечания о машине. Вылезу из долговой ямы и куплю другую. Забыть бы сначала эту. Все женщины покидают меня, а я продолжаю искать их, общаясь с нечистой силой. Совсем как проклятый Могилыч. И тут Полевой прав – не суждено ли мне в него превратиться? Не встретился ли я там сам с собой? Со своей будущей сущностью и судьбой?

Не накручивай, Герман, не накручивай…

– Автобус с шести ходит?

– Ну да.

– Собираться надо.

– Рано ещё, – останавливал Николаич, собираясь навешать ещё парочку страшных баек.

– На воздухе легче и вольготней! Спасибо! Спас ты меня, иначе сам бы стал Могилычем.

– Да уж! Оглушил бы тебя лопатой, так ты бы до утра не очухался, а проснулся – вокруг наша братия. На тебе наручники, и тебя обвиняют в разбое гробов и в осквернении усопших. Смекаешь? Повезло тебе, артист, ядрён батон! Настоящий артист, ей-Богу.

– Хм… – кивнул я, – в натуре мог подставить меня уродец.

– А то!

– Повезло. Значит, я не полностью конченный человек. Или потому и спасся, что сам оттуда. Ты не слушай, что я несу – бред.

Но Николаич не комментировал, думая о своём. И я знал, о чём именно. Мне же предстояло слиться. Собравшись и проверив своё добро, я крепко пожал руку сторожу, поблагодарив за хлеб и соль. Погладил его ружьё, похвалив его боевые качества, и свалил.

Николаич не вышел меня провожать.

Туман рассеялся, и я побрёл по шоссе в направлении остановки.

Идти близко. Остановка в форме кривого прямоугольника с разломанной пополам скамейкой ждала меня давно. Я успел продрогнуть и обомлел, когда увидел возле скамьи карликовую старушку в махровом платочке. Она стояла как истукан и грызла семечки, аккуратно сплёвывая шелуху. Куда в такую рань собралась? В церковь – тут же нашелся ответ.

Бабка явно не ожидала увидеть разбойника с большой дороги. Оглянувшись, я заметил вдали треугольные крыши изб. Видно, старушка сама оттуда протопала к остановке. Скорее всего, и до той деревушки доносились разборки ушедшей ночи. А высота пламени явно доставала до жилых окраин, но мне не хотелось спрашивать, а тем более делиться с ней пережитыми впечатлениями. Озяб я серьёзно, и почти готов прыгать на скамье.

Бабка равнодушно медитировала, щёлкая вставной челюстью.

– Милок, сколько времени?

Я вновь обомлел, не ожидая, как она подаст голос.

Взглянув на часы, я ответил.

– Шесть тридцать.

– Опаздывает.

– Во сколько должен?

– В двадцать, – ответила старушка, неуклюже обернувшись.

Неприглядная морщинистая физиономия, да и сама старушка, как большая морщинка, опиралась на трость, прихрамывая. Я рискнул подойти поближе, а бабка отвесила мне семян. На вкус они показались слаще любых десертных изысков.

– Вы куда собрались?

– В церковь, милок. Свечки поставить.