Хтонь. Человек с чужим лицом - Руслан Ерофеев

* * *

Когда он спустя несколько недель возвратился в свою камеру стоял февраль, но на воле будто уже вовсю бушевала распутная девка-весна. Аномально раннее наступление тепла было в радость всем — даже тем, кто видел его через часто натыканные чугунные прутья. Зэки блаженно подставляли свои землисто-серые лица робким солнечным лучам, которые не могли задержать ни решетки, ни вертухаи, ни лай злобных сторожевых псов. Однако сам вновь прибывший не имел возможности насладиться живительным теплом новорожденного солнца: лицо его было полностью замотано бинтами, словно у танкиста, горевшего в подбитой «тридцатьчетверке» на Курской дуге, и только из узких прорезей глядели усталые карие глаза. Впрочем, он никогда не любил это странное переходное время от зимы к весне. Можно даже сказать, ненавидел. Когда вокруг лютовали зима и мрак, ему казалось, что застыл весь мир. А когда природа вдруг очухалась от ледяного анабиоза, стало грезиться, что все идет вперед, и только он один застыл в вязком безвременье, словно жук в янтаре. А тревожный, остро пахнущий воздух навевал слишком много воспоминаний из прошлой, навсегда ушедшей жизни, которые причиняли саднящую боль, не сопоставимую с легким зудением кожи под бинтами.

В сравнении со светлой и чистой больничкой серая бетонная коробка площадью в несколько квадратных метров с парашей, забитой говном по самую ватерлинию, показалась ему филиалом ада. На полуживым ковром копошились тощие тараканы, которые громко хрустели при каждом шаге. По стенам ползали полчища блох. Трое «чертей» занимались тем, что «красили стены»: били блох каблуками «гадов» — стоптанных зэковских опорок, а некоторые — попросту ладонями. Стены быстро становились красными от крови, высосанной насекомыми из несчастных сидельцев. Однако самих тварей от этого почему-то не меньшало. Они тут же набросились на свежего человека. Но тому было все равно. Долго здесь задерживаться не входило в его планы.

После отбоя забинтованный спокойно завернулся с головой в проеденное молью, словно простреленное пулями охраны тюремное одеяло и улегся на шконку, не перекинувшись ни с кем ни словечком. Да и не с кем было ему перекидываться — единственного приятеля-«афганца» то ли выпустили на свободу, то ли перевели в другую камеру. Забинтованный очень надеялся на первое — он считал, что Рэмбо этого полностью заслужил.

В самое глухое время суток — в два часа ночи, в «час быка», когда власть нечистых духов и черного, злого колдовства безраздельны, закутанного в одеяло человека тронула чья-то рука. Но это не стало для него неожиданностью. Он уже давно чувствовал по напряженной, неестественной тишине, что вся камера только делает вид, что спит, а на самом деле ее обитатели нервно, опасливо, но с липким болезненным любопытством — ждут. Ждут чего-то, что может внести хоть какое-то разнообразие в их монотонную жизнь. И каждый радуется, что сегодня вносить разнообразие будет не он, а кто-то другой. Однако забинтованный никак не мог обещать, что все пойдет по заранее известному всем сценарию. Спектакль должен был получиться новаторским и даже по-своему авангардистским. Так захотел режиссер, скрывающий свое лицо под тремя слоями сероватых бинтов, и кто смог бы ему противиться?

— Вот я тебя и дождался, Артемушка! — прозвучал в ночной тишине блеющий голосок похотливого старца. — Думал сбежать от меня? Но от меня не сбежишь. У меня, как у советской власти, длинные руки. А есть кое-что еще длиннее…

Человек в одеяле медленно поднялся со шконки и повернулся к говорившему. Перед ним красовался мерзкий сморщенный старик — совершенно голый, в чем мать родила. Промеж ляжек у него чуть ли не до колен болтался невероятных размеров агрегат, оснащенный множеством шариков и «шпал» и с головкой, разрезанной на пять частей в виде «розочки». Омерзительного старца осторожно поддерживали под локотки двое шестерок, следя бдительным оком за движениями жертвы.

Но жертва и не думала убегать или сопротивляться. Вместо этого перебинтованный взялся за кончик марлевого лоскута и решительно потянул. Бинты спали с его лица, и секунду спустя голый старик испустил истошный вой, а затем кинулся прочь, забившись под нары в самое непрестижное место во всей камере — рядом с парашей.

Освобожденный от бинтов человек решительно отстранил охреневших шестерок, шагнул к двери камеры и постучал в нее хитровыверченным образом. Звук гулким эхом прокатился по пустынным коридорам тюрьмы, возвещая ее обитателей и тех, кто их охранял, о том, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Однако никто не понял тогда этого судьбоносного сигнала. Воротина, как обычно в таких случаях, немедленно отворилась.

— Ну, чего тебе на ночь глядя?.. — пробурчал сонный охранник, но всего через секунду он уже стоял на коленях, испуганно прикрывая руками голову.

А человек уже шагал гулкими коридорами спящей тюрьмы, волоча по потрескавшемуся линолеуму грязные хвосты бинтов. Охрана, встречавшаяся ему на пути, как по волшебству падала перед ним ниц, и тогда этот удивительный волшебник с ухмылкой протягивал руку и сам поворачивал ключи в замках, уходя все дальше и дальше. Наконец он вышел во двор тюрьмы, протопал по звонкому плацу — и по-прежнему нигде не встретил ни малейшего сопротивления.

Зато за спиной ходока, догоняя его, но не успевая опередить, ширился и рос шелестящий шепоток — сначала среди охраны, а потом, как водится, просочился он и в камеры:

— Андропов… В зоне — Андропов! Нет, не может быть… Но Андропов же! Что вы мне там говорите, будто я Андропова никогда не видел! Телевизор кажинный день с женой смотрим, программу «Время»… И чего это он к нам пожаловал, извольте полюбопытствовать? А говорили, что прикован к постели, живет только за счет искусственной почки! Вранье, как всегда! Что-что, а слухи Контора распускать умеет. А мы и расслабились, дураки! Будет нам теперь всем на орехи! А и правильно, так и надо! Распустились все к такой-то матери! Пора доставать ежовые рукавицы!..

Расчет ночного беглеца оказался верным. «Рабами Андропова» были не только зэки, и не только клеймо на лбу делало их таковыми. Клеймо и ватник или кокарда с погонами — какая, в сущности, разница? Важен не символ, а то, что он символизирует. Как писал классик: все рабы снизу доверху!

…Где-то далеко-далеко, в больничной палате элитной кремлевской клиники в этот миг тревожно запищали приборы, а нервно подрагивающий самописец стал вычерчивать на ленте миллиметровки вместо ломаной кривой затухающего пульса — тонкую прерывистую прямую линию…

А человек с развевавшимися за спиной бинтами вскоре услышал, как позади него в зоне завыли сирены, заорали вертухаи, истошно забрехали сторожевые псы. Прожекторы зачертили по ошметкам снега на плацу прихотливые узоры. Но человеку было уже все равно — он подходил к воротам. Перепуганный часовой, топтавшийся возле них, навел на него куцый ствол складного «калаша», и в этот момент перед внутренним взором бинтоносца пронеслись, словно кинокадры в ускоренной прокрутке, понятные ему одному картины. Вот он лежит на кушетке, а рядом сидит на стуле мужик в белом халате и рассматривает передовицу «Известий» с портретом Андропова, хмыкая в прокуренные сивые усы:

«А что, весьма интересная идея — поупражняться в достижении абсолютного портретного сходства. Я такого еще не делал…»