Сердце ночи - Татьяна Корсакова

Игнат уехал сразу после завтрака. Велел запрячь тройку, сам уселся на козлы. Может, истосковался по воле, по свежему воздуху и молодецкой лихости? Степан об том знать не хотел, Степан делал то, что велела ему баба Праскева.

Втроем, Настена тоже взялась им помогать, они завернули уже не сопротивляющуюся, не капризничающую Оксану в медвежью шубу и таким вот косматым кулем уложили на старые санки-волокуши. В санки впрягся Степан, баба Праскева уселась в изголовье, скрюченными руками придерживала Оксанину голову, прикрывала лицо от снега.

Шли быстро. Пригодилась заемная силушка. Степан, считай, рысью бежал по лесу, а не устал. Думал только об одном, чтобы успеть, чтобы не померла Оксана в дороге. Что потом Игнату говорить? Как оправдываться?

– Тпррру! – крикнула с санок баба Праскева, еще и прутиком Степана по спине перетянула, точно он был жеребцом, а не человеком. – Приехали, Степка!

Куда приехали? Он озирался по сторонам и ровным счетом ничего, кроме деревьев и снега, не видел. Только спустя время додумался посмотреть другим своим взглядом.

Избушка пряталась под ветвями огромной ели. Кто-кто в теремочке живет? Кто-кто в невысоком живет?..

– Матушка! – неожиданно громко позвала баба Праскева. – Матушка, пусти нас!

Взмахнула черными лапами старая ель, отряхнулась от снега, и вдруг стало понятно, что теремок-то куда больше, чем виделось с первого взгляда. Да и не теремок это вовсе, а ладная такая избушка. Бесшумно распахнулась узкая дверца и в темном проеме показалась согбенная фигура. Старушка, которая вышла на зов бабы Праскевы, казалась старой, как та ель, что ее приютила. А может, и того старше. Но взгляд у нее был острый, и голос крепкий.

– Что там у тебя, Праскева? Зачем пожаловали?

– Беда у нас, матушка. – Баба Праскева ткнула Степана кулаком в бок. Давай, мол, двигайся! – Девка помирает!

Старуха, которая и в самом деле годилась бабе Праскеве в матери, сделала приглашающий жест рукой. И только сейчас Степан разглядел, что на сгорбленной спине ее сидит филин. Испуганно дернулось сердце. Ох, и не любил он птиц…

– Не бойся, мальчик, – послышалось из недр избушки, – Филюшка тебя не тронет. Он хоть и старый, но разума у него поболей, чем у некоторых людей. Али вспомнил что, мальчик?

Вспомнил. Да только не хочется о том рассказывать чужой чокнутой бабке. Или не чокнутой? Он ведь чует ее силу. Немалую, надо сказать, силу. И по углам избушки не паутина клочьями, а серебром подсвеченные сгустки этой самой силы. Сколько лет она тут копилась, дожидалась своего часа?

Как бы то ни было, а в избушку Степан вошел без страха, бережно положил беспамятную Оксану прямо на добела натертый пол, сам отошел в сторонку, чтобы не мешать.

– Вот, – только и сказал.

– Вижу. – Старуха взмахнула рукой, и старый филин перелетел на стол, уже оттуда зыркал на незваных гостей желтыми глазищами. – Да и ты видишь, мальчик. – Она не спрашивала, она просто расставляла все по своим местам, сразу давала понять, кто она такая. – Благодарен ему за дар свой? – Она говорила и ловко выпутывала Оксану из медвежьей шкуры. – Знаю, что благодарен. А зря. Сила в тебе все время жила. Сама бы проснулась рано или поздно. А так, – старуха глянула на него желтыми, как у филина, глазами, – привязал он тебя и к этим местам, и к себе. Неразлучники вы с ним отныне.

– Ты лучше на нее посмотри, старая. – Стало вдруг обидно, что она вот так сразу все про него поняла и все увидела. – Можно ее спасти?

– Погляжу, коль уж сам пограничник меня об том просит. – Сказала и дернула вверх подол Оксаниной сорочки. Степан едва успел отвернуться.

Остальное он уже не видел, а только слышал. Сопела, фыркала по-звериному старая ведьма, словно обнюхивала несчастную Оксану. Спрашивала что-то шепотом у бабы Праскевы, и та так же шепотом ей отвечала.

– Сильный ребенок, упертый! Хоть и от нежити зачатый, а все одно жить хочет. Оттого и цепляется за нее, силы высасывает, как пиявка.

Снова зашептала что-то баба Праскева, на сей раз зло и возмущенно.

– Замолчи! – В голосе старухи слышались злость и усталость. – Если не знаешь, кто отец, так и помолчи.

– Не может такого быть! Хорошая девка! Игнатку моего любит всем сердцем.

– Девка, может, и хорошая. И Игнатку твоего любит, да только не он отец. Что скажешь, пограничник? Да не отворачивайся, на меня смотри!

Посмотрел. Прямо в желтые совиные глаза посмотрел, а потом спросил:

– Спасти ее можно?

– Можно, – старуха кивнула. – Только вот дите надо из ее утробы достать. Тогда, даст Бог, и получится ее спасти.

– Как достать? – всполошилась баба Праскева. – Что ты такое говоришь, матушка?! Ей не срок еще рожать! Да и дите слабое…

– Дите сильное! – сказала как отрезала. – Оба выживут, если поспешим. Если он, – она ткнула в Степана заскорузлым пальцем, – мне поможет.

– Как помогать? – Он уже решился. Коленки от страха тряслись, но решение было принято.

– Силой поделись. Той, что я скопила, – ведьма кивнула головой в сторону одного из углов, может не хватить. Да и мне самой еще пожить хочется, мальчик. Ну так как? Дашь силу?

– Бери. – Что она станет делать, как силу забирать… Додумать до конца не успел, старуха когтистой лапой цапнула его за запястье, как раз пониже потайного ключа, и кожу когтями проткнула. А дальше закружился потолок, заходил ходуном, а потом и вовсе дернулся, сбивая Степана с ног, вышибая из груди не то что силу, а саму душу. Стало темно и почти хорошо. Если бы не крик…

…Кричало дите, орало так, словно глотку имело луженую, не давало покоя. Да вот только от этого беспокойства на душе вдруг сделалось легко, и душа тут же в тело вернулась.

Степан сел, замотал гудящей головой, открыл глаза.

Оксана лежала все такая же беспамятная, по самый подбородок укрытая медвежьей шкурой. А на колченогом столе исходил паром огромный чугун, и над чугуном этим старая ведьма держала орущего младенца, словно хотела сварить заживо, как в старых сказках. Или в самом деле хотела? Степан дернулся и застонал от боли в голове. Не было больше сил, а когда появятся, непонятно.

– Не бойся, – сказала старуха, не оборачиваясь. – Купаем мы младенчика. Купаем. Крепкая девка родилась. А теперь, благодаря твоей силе, глядишь, и выживет. Только вот подумай, нужно ли такое в эту жизнь выпускать?

– Такое? – Все-таки он встал, ковыляя, подошел к столу, посмотрел на младенчика. Девочка. Розовенькая, щекастенькая, горластенькая, на Оксану похожая. Он зажмурился, собирая те крохи силы, что в нем еще остались, а когда открыл глаза, посмотрел не на младенчика, а на его отражение в горячей воде.