Большая книга ужасов – 86 - Мария Некрасова

Лес и вправду быстро кончился, и как-то незаметно, по-партизански, стихла метель. Как будто про неё забыли, она и стихла. А я забыл уже всё на свете, кроме своих окоченевших пальцев на ногах. Уже стемнело, я шёл за чёрной тенью отцовской спины и думал, что когда солдаты в кино доходят до штаба и падают, это не кино – в смысле так и правда бывает. Дойду до дома – и упаду. Нет, до бани дойду! Мать собиралась топить с утра, чтобы искупать Ленку, думаю, там не остыло ещё. Да мне жарко и не надо. На меня сейчас только дыхни, и я отогреюсь. Так бывает, когда сильно замёрз: от комнатной температуры пальцы ломит, и кажется она кипятком.

Дойду до бани – и упаду. Буду лежать на горячем дощатом полу и просто дышать нормальным тёплым воздухом, пусть пальцы ломит, я потерплю, но зато отогреюсь.

Мороз вцепился в лицо сквозь шарф и не отпускал. Шарф, без того колючий и почему-то мокрый, кололся ещё больше и даже, кажется, натирал кожу. Приду с мозолью на физиономии в школу, Витька будет смеяться, скажет: «Тебя что, по асфальту тащили?!», а Стёпка такой: «Нет, он просто уснул на труде и включил станок». Темно, холодно, и всё вокруг синее, даже деревья вдоль дороги. Школа казалась такой далёкой, такой нереальной, мне не верилось, что я когда-нибудь там окажусь. Пусть смеются! Лишь бы были.

Клюшка из тёплого обработанного, гладенького дерева оказалась неожиданно ледяной, она холодила даже сквозь рукавицы. Я перекладывал её из руки в руку, но согреться уже не надеялся – так, только чтобы не замёрзнуть ещё сильнее. Лицо саднило. Я просунул рукавицу под шарф и кое-как натянул на лицо высокий воротник свитера. На секунду стало теплее и легче, а потом – хуже: от моего дыхания воротник тут же промок, и теперь холод нападал с новой силой – на мокрое-то!

Лес и дорога, бесконечный лес и дорога. Эти на нашем мотоцикле небось уже приехали в тепло, сидят и смеются над нами. Или наоборот – вообще не вспоминают, у кого они там угнали мотоцикл: если они бандиты, то они часто делают что-то похожее, они привыкли не вспоминать, не думать. От этой мысли было особенно обидно и щипало в глазах. Нельзя реветь, ещё больше замёрзнешь, а так хотелось! Ух, я бы этих бандитов самих бы выгнал на мороз – голышом, можно даже на мотоцикле, не жалко. Обязательно на мотоцикле, чтобы ещё ветерком обдувало! Чтобы ехали-ехали по морозу, и сосульки вырастали на волосах и бороде, если она есть. А если нет – в дороге отрастёт и всё равно покроется сосульками. А когда все накатаются, чтобы кто-нибудь голую ногу о глушитель обжёг, а лучше все по очереди, чтобы поняли!.. Я представлял себе эту картину, было смешно, но от этого почему-то ещё больше хотелось плакать.

Отцовская спина впереди маячила чёрной горой, переваливаясь с боку на бок, как медведь в мультфильмах. Чтобы отвлечься, я стал потихоньку считать его шаги: раз-два, раз-два.

– Ты как? – В лицо теперь не дуло, и отцу стало легче болтать. А я стучал зубами, глотал слёзы и болтать не очень-то хотел.

– Замёрз.

– Сейчас срежем через кладбище, а там до дома рукой подать. – Он свернул на обочину, лихо съехал на спине вниз по склону. Встал на ноги и приготовился ловить меня. – Ну?

Я как представил, что опять садиться в мокрый злой снег, как он набьётся под полушубок, в валенки, а уж в отцовские огромные рукавицы… Не хочу, я не выдержу! Я чувствовал, что если сяду, то обратно не разогнусь, сломаюсь пополам, как сосулька: раз – и всё!

– Не спи – замёрзнешь!