Ноктуарий. Театр гротеска - Томас Лиготти

Пока он спал, стены комнаты в башне будто бы придвинулись к нему еще плотнее, но, измерив место своего заключения шагами, он убедился, что размеры те же, что были раньше. Не в силах отрешиться от тревоги, он провел второй и третий замеры, вышагивая вдоль стен.

– Я измеряю свой собственный гроб, – прошептал он, разглядывая темные брызги на плитах пола.

Он еще раз осмотрел каждый уголок своей камеры. Затем подошел к низкой двери и, прильнув щекой к грубой щербатой древесине, прищурился, оглядывая сквозь крошечные отверстия в железной заслонке круглый коридор башни. Сначала он осмотрел правую его часть, а затем, перейдя к другому краю заслонки, левую. По обе стороны открывался один и тот же вид – ряд дверей камер, у каждой из которых караулил вооруженный стражник, плавно ускользал в скругленную перспективу коридора. То был последний этаж самой высокой башни замка. Когда заключенные спали, тут царила тишина, но вот негромкий стон нарушил ее – и он пробудился уже второй раз, от второго сна. И снова, замерив площадь своей камеры, он изучил каждый ее уголок, еще раз осмотрел все тот же круглый коридор сквозь все те же прорехи.

Тоскуя по разнообразию, он подступил к арочному окну своей темницы. Сей проем, не считая низкой двери, единственный сулил спасение, если бы не четыре пары стальных шипов с острыми наконечниками, перекрывавших его. Две пары, шедшие справа и слева, и еще две пары сверху и снизу вместе образовывали несколько вольно подогнанный крест. Внешняя стена замка отличалась гладкостью – не за что было схватиться и не на чем удержаться, поэтому спуск по ней виделся невозможным не только лишь из-за часовых с арбалетами, бдительных даже в темное полночное время. Днем арочное окно открывало вид на залитые солнцем горы, голубое небо и шелестящий лес – бескрайнюю картину природы, которую в других обстоятельствах можно было бы счесть возвышенной. В нынешних же условиях и горы, и лес, и само небо казались ему врагами, естественными препятствиями, ставившими крест даже на мечте о побеге. Тем не менее он часто мечтал совершить невозможное и вырваться отсюда.

…Кто-то потряс его, и он пробудился – час был очень поздний, за окном в темноте неба висел яркий полумесяц. В камеру вторглись два стражника и обвинитель в клобуке, несший факел. Один из стражей прижал сновидца к полу, другой полез ему под изорванную рубашку и извлек на свет потайное оружие, совсем недавно выточенное из куска камня, вывалившегося из стенной кладки.

– Спокойно, – молвил часовой. – Мы за тобой следили.

Человек, чью голову покрывал клобук, махнул факелом на дверной проем, и стражник вывел пленника, чьи ноги безвольно волочились по черным плитам пола, в коридор.

Из камеры в башне они спустились – по бесчисленным каменным лестницам и длинным освещенным факелами коридорам – в глубокое подземелье замка. Там располагались огромные камеры, и каждую, от холодного земляного пола до высокого, практически неразличимого потолка, занимали невероятные машины. Здесь слышался только стук ледяных капель, срывающихся с вышины, да явственный скрип огромных устройств, иногда сопровождавшийся громкими стонами боли.

Тело узника поместили в аркан и подняли в воздух – кончики пальцев на его ногах едва касались пола. Человек в клобуке оживленно жестикулировал, направляя процесс экзекуции. В перерывах между криками отчаянной агонии пленник пытался снова и снова объяснить палачам, что они ошиблись, что он ни в чем и никогда не был виноват.

– Уверен ли ты в этом? – вопросил человек в клобуке почти что с участием в голосе. – Даже размеры собственной камеры тебе кажутся зыбкими – каждую ночь ты тщательно измеряешь ее. Впрочем, будь я на твоем месте, я поступал бы так же. Нет определенности ни в чем, сын мой. Завтра и я могу оказаться на твоем месте. Правосудие – все, что имеет значение. Без него мы сойдем с ума, и воцарится такая бойня, по окончании коей никто уж не разберет, где истина, а где нет. Прими свое наказание. Поступишь так – спасешь дух свой, ибо принятие есть единственный способ сохранить порядок в мире, где нет никакой определенности. Понимаешь, о чем я говорю? Тебе еще повезло.

Выражение глубокой растерянности появилось на лице заключенного. В его душе, просветленной словами инквизитора, будто шла некая борьба. И хотя палачи не пытали его более, все его тело неестественно выгнулось. Испустив протяжный непрерывный вопль, пленник обмяк, потеряв сознание.

– Приведите его в чувство, – велел человек в клобуке.

Стражи принялись исполнять этот приказ, но обвисшее в аркане тело не отвечало на их попытки. Мятежный дух вырвался из их плена, отныне раз и навсегда освобожденный от нужды мерить шагами камеру, канувший в безграничные чертоги небытия.