Марина - Карлос Руис Сафон

На обратном пути я заметил, что Марина то и дело исподтишка бросает на меня изучающий взгляд.

– А что, ты на Рождество не едешь домой?

Я отрицательно покачал головой, с напускной внимательностью изучая уличное движение.

– Почему же?

– Мои родители в постоянных разъездах. Мы уже много лет не встречались на Рождество.

Сам того не желая, я говорил отрывисто и почти злобно. Разговор оборвался. В молчании я проводил Марину до ворот их сада и простился.

Дождь начался, когда я уже подходил к школе. Сквозь его пелену я видел ряд окон четвертого этажа – свет был только в двух. Целых три недели никого не будет – все разъехались по домам, на рождественские каникулы. Так бывало каждый год – интернат на это время пустел, оставалась лишь парочка несчастных под присмотром своих наставников. Предыдущие два года мне бывало в это время несладко, а в это Рождество я нисколько не страдал – пожалуй, даже был доволен: мысль о том, чтобы уехать от Марины и Германа, казалась невыносимой. Мое одиночество кончилось.

Я прибавил к сотням моих восхождений по лестницам школы еще одно. Это крыло здания было совершенно пусто, и вокруг царила полная тишина. Может быть, оставалась донья Паула, пожилая вдова, которая убиралась на этажах и здесь же жила в маленькой комнате – оттуда доносилось бормотание включенного телевизора. Я прошел по коридору интерната мимо длинного ряда закрытых дверей, а когда добрался до своей и открыл ее, услышал такой громовой разряд, что испугался за здание – казалось, оно вздрогнуло. Молния была так ослепительна, что сверкнула сквозь щели закрытых ставен. Не раздеваясь, я рухнул на постель. Над городом бушевала гроза. Я достал карандашный рисунок Германа, сделанный им на пляже, и смотрел на Марину, пока не заснул от усталости. Проснувшись, я обнаружил, что все еще держу рисунок в руках, вцепившись в него во сне, как в чудодейственный амулет.

Пробуждение было резким, неприятным. Дул ветер, нагло ворвавшийся вместе с дождем в открытое окно, от холода зуб на зуб не попадал. Еще не очнувшись как следует, я испуганно нащупал выключатель лампочки в изголовье – свет не включился. Тогда я и заметил, что все еще судорожно сжимаю в руках рисунок Германа, с которым заснул. Я крепко протер лицо руками, и в этот момент в ноздри ударила вонь – ужасный смрад гниющей плоти. Прямо в моей комнате. Прямо в моей постели. Словно, пока я спал, кто-то бросил прямо на меня полуразложившийся труп кошки или вороны. Едва подавив рвотный позыв, я весь похолодел от паники: в комнате кто-то был. Тот, кто вошел вместе с ветром и дождем в открытое окно, пока я спал.

Едва дыша и вздрагивая, я ощупью пробрался к двери. Выключатель не сработал и там. Я выглянул в коридор, где тьма было совсем непроглядной, а гнилостный запах еще сильнее, как в звериной клетке. В торце коридора внезапно мелькнул свет и силуэт человека – кто-то входил в одну из комнат.

– Донья Паула? – прохрипел я.

Дверь в конце коридора закрылась – слабый отблеск света исчез, я снова оказался в полной темноте. Глубоко вздохнув, я шагнул в нее, не зная хорошенько, куда иду и зачем – и тут же остановился, потому что кто-то звал меня по имени. Свистящий, как змеиное шипение, шепот повторял его вновь и вновь. Как будто из соседней комнаты.

– Кто там? Это вы, донья Паула? – невпопад бормотал я, стараясь взять себя в руки и сохранять собственное достоинство, но дрожь во всем теле становилась лишь сильнее.

Я сделал еще один неуверенный шаг во тьму. Незнакомый голос, словно из кошмара, жестокий и недобрый, продолжал меня куда-то звать. Я никогда раньше не слышал его, этот голос. Дошло до того, что мне уже отказывали руки и ноги, я едва мог заставить себя двигаться, и тут дверь в мою спальню распахнулась у меня за спиной – распахнулась со свирепой силой, и на какую-то ужасную секунду мне показалось, что там разверзлась черная дыра, куда меня неудержимо втаскивает неведомая сила.