Ведьма - Финбар Хокинс

Когда повисли сумерки, мы нашли в деревне все необходимое для того, чтобы похоронить мертвых.

Сломанной лопатой и затупленным топором мы рыли и рыли, пока не вырыли достаточно глубокую яму. Как близкие родственники, мы подняли на плечи тело Тесс и, нашептывая правильные слова, перенесли ее в могилу. Ту женщину, что смотрела, мы осторожно опустили на кровать, на которой она сидела. У нас не хватило сил, чтобы убрать упавшего мужчину с порога. Мы не знали, были эти двое мужем и женой, братом и сестрой или просто соседями. Знали только, что лисицы придут очень скоро.

Я смотрела, как Анна рвет лютики и кладет их на лица, которые даже не дрогнули. Когда холод пришел с полей, мы укрыли мертвых одеялами земли. Теперь они были в порядке, они были похоронены, упокоены.

Ветер гладил меня по щеке, и я все еще ощущала эту пощечину Анны. Я знала, что застыла, когда смотрела на Тесс и видела перед собой мать. Видела то, что с ней сделали.

– Все. – Анна вздохнула. – Нам нужно отдохнуть, Иви.

Я посмотрела на могилу, на разрушенные дома. Они были как черепа, лишенные плоти. Разбитые окна – как пустые глазницы, дверные проемы – как раскрытые рты.

– Да, но не здесь.

Вокруг тянулись поля, мы ехали обратно по тропе, что вела на дорогу.

– Смотри, Иви!

За той парой лошадей, запряженных в плуг, был сарай. Он ссутулился под дубом, который рос в одиночестве, как старый король в заброшенном королевстве.

– Туда!

Мы поскакали через поле, к лошадям.

– Погоди…

Анна спешилась и выпрягла лошадей из плуга. Но они только проводили нас взглядом сквозь плывущий дым и падающие тени. Я представила, как лошади неподвижно стоят и будут стоять так всегда, в ожидании хозяина, который не придет.

Старый сарай был пустым и сухим, а дверь болталась наполовину открытая. Преодолевая боль в мышцах, мы прокрались внутрь, тихо, как мыши, которые там прятались.

Лестница была приставлена к верхнему ярусу, куча старых мешков вместо постели. Все словно подготовлено для нас. Мое тело ныло от усталости.

– Помоги мне, Иви.

Анна принесла одеяло, притороченное к седлу Уголька, а я подняла ее сумку – она оказалась тяжелой.

– Сегодня мы хотя бы поедим.

У открытой двери на это одеяло она выложила хлеб и сыр, орехи, кусок ветчины и флягу с элем. И, словно дети на зимнем празднике, мы дорвались до еды в голодной тишине, мы впивались в еду зубами и делили на двоих, пока наконец больше уже не смогли есть.

– Ох, я сейчас лопну.

Анна вынесла мешок с овсом лошадям и покормила каждую, поглаживая их. А я смотрела на их тени, и песня завертелась у меня на языке. Я стала напевать на прощание уходящему дню, предвкушая сон, который манил меня к себе, и то, что ждало нас завтра. Город. Микин. Том Высокий. Высокий. Высокий.

– Что это за мелодия?

Завернувшись в плащ, Анна села рядом со мной, плечо к плечу. Песня пришла ко мне маленькими ножками, которые я помнила так хорошо.

– Это песня, которую пела мать. Моей сестре, чтобы она уснула. Или когда ей было больно.

Я отпила из фляги, ощущая, как по телу разливается тепло. Я отхлебнула еще.

– Спой ее для меня. – Анна взяла флягу. – Хочу послушать песню твоей матери.

Я проглотила сладкий эль, желая смыть боль, которая бродила внутри.

– Прошу тебя, Иви.

Анна погладила меня по руке. Мы смотрели, как день доживает свой срок. Я собралась с духом и запела – полям, окутанным сумраком, и лошадям, которые мирно паслись перед сном. Я пела Зеленоглазой Анне, которая положила голову мне на плечо.