Порча - Максим Кабир

– Грустно, что от художника не осталось ни одной картины. Пускай он и хреновенький художник. Было бы отличное пополнение для музея. Мама Кузнецовой принимала участие в сносе старого здания, так даже тогда – в шестидесятые – они доставали из подвала вещи Стопфольда. Понятно, что хлам, но хоть холстинка могла заваляться.

– Может, и завалялась в какой частной коллекции. – Костров помассировал икры жены.

– Гугл безмолвствует.

– А то бы я выделил миллион-другой из школьного бюджета.

– Я нашла любопытное упоминание в дневнике земского врача. Опубликован в двадцать седьмом в Париже. Автор посещал Горшин, гостил у Стопфольдов и… вот, послушай, – она скользнула пальцами по тачпаду: – «Г. С. презентовал новую картину. „Монах-отшельник“. Ужас ужасный. Вместо монаха – некое чудище, прожигающее буркалами публику. Дамы покинули гостиную – смотреть на полотно гадко и неловко. А Г. С. ждет похвал, оценки. Одно скажу: наконец ему удалось вызвать портретом бурную реакцию, но такой ли реакции жаждет творец? Сейчас думаю, что снова видел того мерзейшего монаха – годы спустя – в глазах революционных матросов, гогочущих, обыскивающих нас с супругой».

– То, что надо, – сказал Костров, – идеальная картина для нашего музея. А у Марины Фаликовны, я смотрю, много свободного времени. Загрузить, что ли, работой?

– Не тронь Марину. – Жена отложила ноутбук, потянулась. Под футболкой очертилась грудь. – И держи от нее подальше Каракуц. Совсем девочку извела.

– Вы сдружились.

– Да, она хорошая.

– Согласен. Класс ее любит, это главное.

Пальцы Кострова подцепили резинку сиреневых трусиков.

– И чего мы хотим? – нахмурилась Люба.

– Любовь Антоновна… я книжку потерял.

– Какую книжку?

– «Пятьдесят оттенков серого». Брал читать и потерял.

– Это же библиотечное имущество, Костров!

– Что же делать, Любовь Антоновна?

Люба раздумывала.

– Очки не снимай, – попросил Костров, ластясь.

– Так. За книгу я спрашиваю строго.

– Вы уж спросите… по всей строгости… – Костров перекатился на спину. Люба оседлала его, прильнула, шаловливо лизнула мочку. Поползла вниз.

– Это еще что? – охнула Люба, приспуская пижамные штаны мужа. – В школу с таким нельзя.

– Любочка… солнышко… – Костров нетерпеливо стиснул ее плечо.

Люба заработала бедрами. Глаза блестели за овальными стеклами очков.

– Да, – зрачки Любы закатились, – да, сильней…

– Тише, – Костров испугался, что они разбудят Настю.

Руки жены впились в его бока – грубее, чем обычно. Влажные шлепки участились. Казалось, не Люба скачет на нем – а ее толкают сзади.

За пеленой возбуждения проклюнулась мысль: что-то не так. И дело не в излишней грубости.

Изменились ощущения.

Глаза Кострова расширились.

Люба не замечала, царапая его торс.

Кто-то третий находился в постели.

Костров захлопал ртом.

Люба запрокинула голову – из-за ее растрепавшихся волос выплыло оскаленное похотливое лицо.

Нечестивый Лик.

Костров закричал.