Противостояние - Стивен Кинг

– Я пыталась избежать проблем с Гарольдом, – ответила Фрэнни. – И есть еще одна причина…

– Кем станет Гарольд, сказать трудно, но в нем есть задатки хорошего человека. Ему только надо перестать распускать слюни. Он тебе нравится, верно?

– Это неправильное слово. В английском языке нет слова, которым можно выразить мое отношение к Гарольду.

– А как насчет твоего отношения ко мне?

Она посмотрела на него и вдруг поняла, что не может сказать: «Я тебя люблю», – не может, хотя ей и хотелось.

– Нет, – продолжил Стью, словно она ему возразила. – Я просто хочу, чтобы все стояло на своих местах. Как я понимаю, пока тебе бы не хотелось, чтобы Гарольд знал об этом. Так?

– Да, – с благодарностью ответила Фрэн.

– Ну и хорошо. Если мы будем сидеть тихо, может, все и обойдется. Я видел, как он смотрел на Патти. Они одного возраста.

– Не знаю…

– Ты считаешь себя его должником, да?

– Пожалуй. В Оганквите мы остались вдвоем, и…

– Это везение, ничего больше, Фрэн. Ты не должна считать себя кому-то чем-то обязанной, если тебе в чем-то просто повезло.

– Наверное.

– Думаю, я тебя люблю. Мне нелегко такое говорить.

– Кажется, я тоже тебя люблю. Но есть еще кое-что…

– Я это знал.

– Ты спрашивал, почему я перестала принимать таблетки. – Она теребила рубашку, не решаясь посмотреть на него. Почувствовала, как пересохли губы. – Я думала, они могут навредить ребенку, – прошептала она наконец.

– Ре… – Стью замолчал. Потом схватил ее и заставил повернуться к нему. – Ты беременна?

Она кивнула.

– И ты никому не говорила?

– Нет.

– Гарольд… Гарольд знает?

– Никто, кроме тебя.

– Бога-душу-мать! – выдохнул Стью. Он вглядывался в ее лицо так пристально, что Фрэнни испугалась. Решила, что он сделает одно из двух: или тут же уйдет от нее (как, несомненно, поступил бы Джесс, узнав, что она беременна от другого), или обнимет и скажет, что волноваться не о чем, что он позаботится обо всем. Она не ожидала этого пристального, изучающего взгляда, и ей вспомнился вечер, когда она сказала отцу, что беременна. Он смотрел на нее точно так же. Теперь она жалела, что не рассказала Стью обо всем до того, как они занялись любовью. Может, тогда они вообще не стали бы заниматься любовью и у него хотя бы не появился повод думать, что ему подсунули… как там говорится? Подпорченный товар. А думал ли он об этом? Она не знала.

– Стью?.. – В ее голосе слышался испуг.

– Ты никому не говорила, – повторил он.

– Я не знала, как сказать. – На глазах у Фрэнни выступили слезы.

– Когда ты должна рожать?

– В январе. – Слезы полились.

Он обнял ее и без единого слова дал понять, что все будет хорошо. Не сказал, что волноваться не о чем и он обо всем позаботится, но вновь занялся с ней любовью, и Фрэнни подумала, что никогда еще не была так счастлива.

Ни один из них не увидел Гарольда, бесшумного и неприметного в ночи, как сам темный человек. Он стоял в кустах и наблюдал за ними. Ни один из них не знал, что его глаза превратились в узенькие злые щелки, когда Фрэн закричала от наслаждения, охваченная накатившим на нее оргазмом.

К тому времени, когда они закончили, наступила ночь.

Гарольд ушел без единого звука.

Из дневника Фрэн Голдсмит

1 августа 1990 г.

Вчера ничего не записывала. Была слишком счастлива. Испытывала ли я когда-нибудь такое счастье? Думаю, что нет. Мы со Стью вместе. Мы дважды занимались любовью.

Он согласился, что мне следует как можно дольше хранить в тайне моего Одинокого Рейнджера, если удастся, до того момента, как мы обоснуемся на новом месте. Если это будет Колорадо, я ничего не имею против. По моим нынешним ощущениям, я бы не возражала и против гор на Луне. Я похожа на потерявшую голову школьницу? Что ж… где еще женщине превратиться в потерявшую голову школьницу, как не в своем дневнике?

Должна добавить, прежде чем закрыть тему Одинокого Рейнджера. Это связано с моим «материнским инстинктом». Он существует? Я думаю, да. Вероятно, это что-то гормональное. В последние недели я была сама не своя, но очень трудно отделить перемены, вызванные беременностью, от перемен, вызванных ужасной бедой, обрушившейся на мир. Однако ЕСТЬ и некое чувство ревности (ревность – неправильное слово, но более точного я подобрать не могу), чувство, будто ты передвинулся ближе к центру Вселенной и должен защищать это место. Потому-то веронал и представляется большей опасностью, чем дурные сны, хотя рациональная часть моего мозга уверена в его безвредности для ребенка… во всяком случае, в таких маленьких дозах. И я предполагаю, что чувство ревности одновременно является частью моей любви к Стью Редману. Я чувствую, что люблю его, как и ем, за двоих.

С другой стороны, пора закругляться. Сон мне необходим, с кошмарами или без. Мы едем через Индиану не так быстро, как рассчитывали, – нас сильно задержала огромная пробка около Элкхарта. Там было много армейских машин. И мертвых солдат. Глен, Сюзан Штерн, Дейна и Стью вооружились до зубов: взяли два десятка винтовок, ручные гранаты и – да, дамы и господа, это правда – реактивный гранатомет. Пока я это пишу, Гарольд и Стью пытаются понять, как этот гранатомет работает. Потому что они заодно прихватили семнадцать или восемнадцать реактивных гранат. Пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы они не взорвали себя.

Раз уж речь зашла о Гарольде, я должна сказать тебе, дорогой дневник, что он НИЧЕГО НЕ ПОДОЗРЕВАЕТ (звучит как фраза из старого фильма с Бетти Дэвис). Когда мы присоединимся к матушке Абагейл, полагаю, придется ему все рассказать, потому что прятаться и дальше будет неправильно.

Но сегодня он очень весел и всем доволен, таким я его еще не видела. Он так много улыбался, что я испугалась, а не треснет ли у него лицо. Сам вызвался помочь Стью с этим опасным гранатометом и…

Они возвращаются. Допишу позже.

Фрэнни спала крепко и без сновидений. Они все так спали, за исключением Гарольда Лаудера. Вскоре после полуночи он поднялся и неслышно подошел к тому месту, где лежала Фрэнни, постоял, глядя на нее сверху вниз. Без тени улыбки, хотя улыбался весь день. Иногда ему казалось, что от улыбки его лицо вот-вот треснет и из щели выплеснутся бурлящие мозги. Может, это принесло бы облегчение.

Он стоял, глядя на нее, прислушиваясь к стрекоту ночных цикад. «Сейчас собачьи дни», – думал он. Согласно Вебстеру, период с двадцать пятого июля по двадцать восьмое августа. Называются так потому, что в эти дни чаще всего проявляется собачье бешенство. Он смотрел на Фрэн, которая сладко спала, подложив свитер под голову вместо подушки. Рюкзак лежал рядом.