Нажмите кнопку - Ричард Матесон

– Гарри.

Заметив мальчика на руках у мужа, она встревоженно охнула и поспешила к нему через кухню.

– Давай уложим его в кровать, – сказал Уилер. – Думаю, у него шок.

Хрупкая женщина быстро взбежала по лестнице, открыла дверь в бывшую комнату Дэвида и бросилась к кровати. Когда вошел Уилер, она уже приготовила постель и включила одеяло с электроподогревом.

– Он ранен?

– Нет. – Уилер положил мальчика на кровать.

– Бедняжка! – запричитала Кора, подворачивая одеяло вокруг худенького тела. – Ах ты, мой маленький!

Она убрала мягкие светлые волосы с его лба и улыбнулась мальчику:

– А теперь спи, дорогой. Все будет хорошо. Спи.

Уилер стоял рядом с ней и видел, что семилетний мальчик смотрел на Кору тем же самым пустым, безжизненным взглядом. Ничего не изменилось с тех пор, как Том Поултер вынес его из леса.

Шериф повернулся и спустился в кухню. Он вызвал по телефону вторую смену пожарных, потом перевернул оладьи и бекон и налил себе кофе в чашку. Пока он пил кофе, Кора спустилась по задней лестнице и подошла к плите.

– Его родители. – начала она.

– Не знаю, – покачал головой Уилер. – Мы не смогли подойти близко к дому.

– Но как же мальчик.

– Том Поултер нашел его снаружи.

– Снаружи, – повторила она.

– Мы не знаем, как он выбрался, – объяснил Уилер. – Знаем только, что он там был.

Его жена притихла. Она поставила перед ним тарелку с оладьями, а затем положила руку ему на плечо.

– Ты выглядишь уставшим. Может, поспишь немного?

– Потом.

Она кивнула, погладила его по плечу и отошла.

– Бекон скоро будет готов.

Он пробурчал что-то в ответ. Потом полил оладьи кленовым сиропом и сказал:

– Думаю, его родители погибли. Это был ужасный пожар. Когда я уезжал, там еще горело. Мы ничего не смогли с этим поделать.

– Бедный мальчик, – вздохнула она.

Кора стояла у плиты и смотрела, как завтракает уставший муж.

– Я пыталась поговорить с ним, – заметила она, качая головой, – но он не сказал ни слова.

– Нам тоже, – подтвердил Уилер. – Только смотрел. – Он уставился в стол, задумчиво жуя оладьи, а потом добавил: – Как будто он вообще не умеет говорить.

Вскоре после десяти утра подоспел и водопад – хлынул дождь, – и горящий дом с треском и шипением превратился в обугленные дымящиеся развалины.

Шериф Уилер, усталый, с покрасневшими глазами, неподвижно сидел в кабине грузовика, пока ливень немного не утих. Потом с кряхтением открыл дверь и вылез из кабины. Поднял воротник плаща, натянул поглубже широкополую ковбойскую шляпу и обошел машину сзади.

– Пошли, – сказал он сухим, хриплым голосом и побрел по липкой грязи к дому.

Входная дверь осталась на месте. Уилер и прочие обошли ее и перелезли через обвалившуюся стену гостиной. От дымящейся древесины все еще исходили слабые волны жара. Влажный запах тлеющих ковров и мебельной обивки забивал горло и едва не выворачивал желудок.

Шериф прошел по разбросанным на полу обгоревшим книгам, их корешки хрустели под ногами. Дыша сквозь сжатые губы, он направился в коридор. Дождь продолжал барабанить по спине и плечам. «Только бы они успели выбраться, – думал он. – Господи, только бы они успели выбраться».

Они не успели. Так и остались лежать в своих постелях, больше не похожие на людей, почерневшие и свернувшиеся, словно чипсы. Шериф посмотрел на них и побледнел.

Один из его помощников тронул мокрой веткой что-то лежавшее на матрасе.

– Трубка, – услышал Уилер сквозь шум дождя. – Должно быть, он курил в постели и заснул.

– Возьмите какие-нибудь одеяла, – распорядился Уилер, – и отнесите их в грузовик.

Двое мужчин молча развернулись и побрели через развалины назад.

Шериф никак не мог оторвать взгляд от тел профессора Хольгера Нильсена и его жены Фанни, превратившихся в гротескные пародии на ту прекрасную семейную пару, какую он помнил, – высокого широкоплечего Хольгера, хладнокровного и властного человека, и стройную Фанни, с каштановыми волосами, мягкими чертами лица и румянцем на щеках.

Уилер резко развернулся и вышел из бывшей спальни, едва не споткнувшись об упавшую балку.

Но как же мальчик? Что с ним теперь будет? Вчера Пааль в первый раз в своей жизни оказался вне дома. Родители были центром его жизни, Уилер прекрасно понимал это. Не стоило удивляться потрясенному и непонимающему выражению лица мальчика.

И все же как он узнал, что отец и мать погибли?

Проходя через гостиную, шериф увидел, что один из его людей разглядывает обгоревшую книгу.

– Посмотри на это. – Он протянул книгу Уилеру.

Шериф мельком взглянул на название «Неизведанный разум» и раздраженно отвернулся.

– Положи на место! – резко бросил Уилер и вышел из сгоревшего дома широкими тревожными шагами.

Он уносил с собой память об облике Нильсенов и не дающий покоя вопрос.

Как Пааль выбрался из дома?

Пааль проснулся.

Он долго разглядывал бесформенные трепещущие тени, что танцевали на потолке. Снаружи шел дождь. Ветер шуршал ветвями деревьев за окном, которые и отбрасывали движущиеся тени в это незнакомое помещение. Пааль лежал в теплой постели, воздух приятно холодил легкие и пощипывал бледные щеки.

Но где же мать и отец? Пааль прикрыл глаза и попытался ощутить их присутствие. В доме их не было. Но где же тогда они?

«Руки моей матери». Пааль освободил сознание от всего, кроме главного, запускающего символа. Они лежали на черном бархате его мысленной концентрации – бледные, прекрасные руки, такие мягкие, когда к ним прикасаешься или они прикасаются к тебе. Механизм, который поднимал его разум на необходимый уровень восприятия.

У него дома в этом не было необходимости. У него дома все имело смысл. Каждый предмет, к которому он прикасался, обладал способностью раскрывать его разум. Даже сам воздух, казалось, был наполнен сознанием, источал неизменную заботу о нем.

Но не здесь. Здесь ему постоянно приходилось преодолевать сопротивление чуждых вещей.

«Поэтому я убежден, что каждый ребенок рождается с этой интуитивной способностью». Слова отца появились опять, как паутина с драгоценными росинками между пальцев матери. Он смахнул их. Получившие свободу руки неторопливо поглаживали в темноте точку его умственного сосредоточения. Глаза оставались закрытыми, на лбу выступил узор морщинок, крепко сжатые челюсти побелели от напряжения. Уровень восприятия повысился, как прибывающая вода.

Чувствительность тоже невольно повысилась.