Игра в ложь - Рут Уэйр

– На платформу номер два прибывает поезд, с опозданием ушедший с вокзала Виктория. До Уэст-Бей-Сэндз, с остановками в Уэстридже, Солтене, Райдинге и Уэст-Бей-Сэндз, проследуют лишь первые семь вагонов. Уважаемые пассажиры, направляющиеся в Уэстридж, Солтен, Райдинг и Уэст-Бей-Сэндз, пожалуйста, занимайте места только в первых семи вагонах.

Решение появляется внезапно. Если девочки не приедут этим поездом, я сама сяду в один из первых семи вагонов, доберусь до Солтена и позвоню им оттуда.

Пальцы теребят конверт, лежащий в кармане. Кейт, Кейт! Как ты могла нам лгать?

Поезд приближается. Наконец, с шипением и скрежетом, пыхтя и отдуваясь, останавливается у платформы. Двери открываются, выпускают пассажиров. Шарю глазами в толпе. Фатима с Теей – парочка колоритная. Одна – крошечная, вторая – жердь; их сразу заметишь. Но где же они?

Слышится предупреждающий писк. Сейчас двери закроются. Сердце бьется с бешеной скоростью. Если я еду в Солтен, прыгать в вагон надо немедленно. Следующий поезд только через час. Где Фатима с Теей? Где?

Тяну время, колеблюсь. Наконец делаю шаг, жму на кнопку «Открыть» ровно в ту секунду, когда дежурная по вокзалу свистит в свисток.

Двери не открываются. Жму сильнее, бью по кнопке кулаком. Бесполезно. Двери закрылись.

– Отойдите от края платформы! – рявкает дежурная, стараясь заглушить рев трогающегося поезда.

Черт. Я два часа мерзла на гребаном вокзале, а они не изволили приехать. И теперь мне торчать здесь еще целый час.

Грохот становится оглушительным. Махина, тяжко вздохнув, отползает от платформы. И очень удобно и безопасно сейчас сообщить дежурной, что она – сука и сукина дочь; характеристики тонут в шуме и свисте.

Щекам горячо от едких слез, обратная тяга обдает сырым холодом. Внезапно над ухом раздается:

– Сама сукина дочь!

Резко разворачиваюсь, роняю челюсть, в следующий миг захожусь хохотом. У меня истерика, и слезы – слезы облегчения – так и брызжут из глаз. Потому что передо мной стоит Тея.

С минуту не могу говорить. Повисаю на Тее. От нее пахнет сигаретным дымом – и джином. Что ничуть меня не удивляет. В кармане Теи похрустывает жестяная банка – не иначе, с джин-тоником из «Маркс-энд-Спенсер».

– А где Фатима?

– Ты разве от нее сообщение не получила?

– У меня мобильник разрядился.

– Фати занята на работе до полшестого. Должна приехать следующим поездом. Я ей написала, что мы в каком-нибудь заведении зависнем. Осталось зависнуть – и сообщить Фати название.

– Отличный план. – Растираю руки, постукивая зубами. – Тея, как же я тебе рада. Куда пойдем?

– Лучше всего в паб. – Тея чуть старательнее, чем обычно, выговаривает слова. Ясно, почему.

– Может, не надо в паб? Нечестно будет по отношению к Фатиме.

Мне претит прикрываться верой Фатимы – но это ведь правда.

– Черт возьми! – Тея закатывает глаза. – Так и быть, пойдем есть фиш-энд-чипс. Надеюсь, «Фритюрница» еще не закрылась.

«Фритюрница» не закрылась, наоборот, процветает. Все здесь как прежде – от ядовито-зеленой меламиновой стойки до полочек из нержавеющей стали, с которых соблазняют посетителей треска в панировке и сосиски в кляре.

Наклейка на двери, изрядно поблекшая за семнадцать лет, по-прежнему взывает: «Покупай пукка-пай»^[13]. Вот не думала, что эта компания до сих пор существует.

Толкаем дверь. Волна теплого, пропахшего уксусом воздуха накрывает меня с головой. Усиленно дышу, чувствуя, как отступает озноб. Фрейя уснула еще по дороге сюда. Оставляю коляску возле пластикового столика, вместе с Теей иду к стойке.

– Порцию картошки, пожалуйста, – говорит Тея краснолицему, распаренному мужчине за стойкой.

– С собой или здесь?

– Здесь.

– Соль, уксус?

Тея кивает. Краснолицый встряхивает солонку, целая соляная метель припорашивает меламиновую стойку, несколько кристаллов падает на две фунтовые монеты, положенные Теей на блюдечко.

– Тея, одна картошка – это не еда! – Сама чувствую, что говорю как заботливая мамаша, но ничего с этим не поделаешь. – Возьми что-нибудь еще.

– Уже взяла, – дерзко отвечает Тея и достает из кармана непочатую банку джин-тоника. – Как видишь, тут у меня представлены две из четырех основных пищевых групп.

– Уберите, – напрягается краснолицый, указывая на табличку «В нашем ресторане запрещается употреблять принесенные с собой продукты и напитки».

Тея со вздохом прячет банку в карман.

– Ладно. Воды дайте. Заплатишь, Айса? Я потом верну.

– Уж на воду как-нибудь наскребу. Мне, пожалуйста… пикшу в кляре. И порцию картошки. Маленькую. И гороховое пюре. И бутылку воды без газа для моей подруги. Да, еще кока-колу.

– Супер, – бросает Тея, когда я сажусь с ней рядом и открываю кокотницу с гороховым пюре. – Ни дать ни взять коробочка соплей.

Картошка бесподобна. Каждый ломтик слегка смягчен уксусом, надкусишь – поскрипывает от соли. Обмакиваю ломтики в гороховое пюре. Кремовая кашица тает во рту.

– Боже, как вкусно. В смысле, картошку по-блюмментальски все любят, я – не исключение. Сложный трехстадийный процесс, строгая пропорция масла и говяжьего жира для обжарки… Но на побережье картошку совсем иначе готовят, и это классно.

Тея кивает, но толком не ест. Балуется с картофельными ломтиками, гоняя их на тарелке, возит по оберточной бумаге, оставляя на ней пятна.

– Тея, ты что, жир отжать пытаешься? Это же картошка. Жареная! Она должна быть жирной – в этом суть блюда.

– Да мне как-то есть не хочется, – цедит Тея, избегая смотреть на меня.

Прикусываю язык. Мысленно возвращаюсь в школу. Еженедельно школьная медсестра вызывала Тею взвешиваться. Тея возвращалась злая, рассказывала, что медсестра грозилась позвонить отцу, если Тея и дальше будет худеть. Жаль, ох как жаль, что здесь нет Фатимы. Фатима бы нашла аргументы.

– Тея, – бормочу я. – Тебе нужно больше есть…

– Я не голодна, – повторяет Тея. Отбрасывает замасленную бумагу, смотрит на меня почти зло. – Меня с работы выперли.

Что? Не уверена, что произнесла это вслух; впрочем, Тея отвечает так, словно вопрос был озвучен.

– Работу я потеряла, вот что. Меня выгнали.

– Это из-за…?

Тея поводит плечами и морщится.

– Я сконцентрироваться не могла – наверное, поэтому. Да пошли они все!

Соображаю, что следует сказать (и что я в состоянии выдать), но тут Фрейя вздрагивает и просыпается. Она тянется ко мне – мол, мама, возьми же меня на коленки. Беззубо улыбается нам с Теей, переводит взгляд с нее на меня и обратно. Прямо видна работа мысли в этой маленькой головке: «Мама – чужая тетя; мама – чужая тетя».