Двадцать три - Линвуд Баркли

Дон Харвуд. Отец Дэвида Харвуда.

Искать его Финдерман не пришлось. Он сам явился в полицию и сознался в своем грехе.

– Я был одним из них, – сказал он Ронде. – Одним из тех людей, которые ничего не сделали.

Финдерман в своих заметках указала, что этот мужчина разрыдался как ребенок, рассказывая ей о том, что слышал.

– Я как раз садился в машину. Собирался заехать в табачную лавку, посмотреть, не появилось ли у них на стендах с печатной продукцией чего-нибудь новенького. – В подвале своего дома он мастерил для внука Итана игрушечную железную дорогу, и искал последний выпуск журнала о поездах Лайонел^[12]. Нашел один номер и, когда вышел на улицу, услышал крики. Вроде бы они исходили из парка, я посмотрел туда и подумал: наверное, надо что-то предпринять. А потом глянул на людей на улице, и все они прогуливались так спокойно, никто ничего не делал, словно ничего и не слышал. Ну и тогда я решил, что беспокоиться не о чем. Никогда, никогда себе этого не прощу!

Убийство Фишер привело к еще одному печальному последствию.

Виктор Руни пустился в запой. Его уволили из пожарной части, и с тех пор он так и сидел без работы. Если верить записям Ронды, его сокрушило чувство вины. Он непрестанно корил себя за то, что не вышел из бара вовремя и опоздал на встречу с Оливией. Еще при первом ознакомлении с делом я подумал, что, возможно, источник вины кроется в чем-то другом.

К примеру: он сам мог убить Оливию. В девяти случаях из десяти женщину или девушку убивает муж или возлюбленный.

Но Ронда проверила его алиби. Поговорила с его собутыльниками, которые были в баре «У Рыцаря». В момент смерти Оливии он находился с ними.

И снова тупик.

Поэтому мне и захотелось навестить Уолдена Фишера. Посмотреть, проверить, может, мы что-то упустили.

Последний раз я видел отца Оливии в приемной больницы, когда он сидел и ждал, что к нему выйдет врач. С учетом того, какой там сегодня наплыв пациентов, возможно, что он до сих пор еще ждет.

Если только не умер.

Мне сказали, что Ангус Карлсон все еще в больнице, разговаривает с людьми. Я позвонил ему, понимая, что он до сих пор еще может находиться в отделении «неотложки», где мобильная связь недоступна.

Он ответил.

– Привет, – сказал Ангус. Голос у него был разбитый, что и неудивительно, с учетом того, через что ему довелось пройти.

– Привет, – поздоровался я. – Хочу попросить тебя об одном маленьком одолжении.

– Не смогу.

– Но ведь ты даже не выслушал, в чем оно заключается.

– Разве ты еще не знаешь? – спросил Карлсон.

– Знаю что? – Уж не заболел ли он, не дай бог.

– Ну про все это дерьмо, что случилось в больнице. Я сейчас на улице, даю показания.

– Да в чем дело?

– Я стрелял в человека.

– Что?!

Он вкратце поведал мне о том, что случилось.

– Господи Иисусе… – протянул я.

– Да уж, вот именно. Что же дальше будет? Апокалипсис зомби?

Типичная для Карлсона попытка выдать шутку, но даже намека на веселость в голосе его не было. Наверное, впервые за все время я ему от души посочувствовал.

– Вообще похоже на то, что ты поступил правильно, – сказал я. – И еще тебе просто повезло. Ведь его не убил, просто обездвижил. Еще неизвестно, что было бы, если б этот тип начал стрелять первым.

– Да, пожалуй. Так чего ты хотел?

– Ладно, не важно.

– Ну уж нет. Валяй, выкладывай.

– Хотел поговорить с Уолденом Фишером. Он был в приемной, когда я уходил. Ты его с тех пор не видел?

Пауза.

– Нет, – ответил он. – Помню, что ты с ним говорил, но после этого не видел.

– Может, его вызвали на осмотр? Или положили в больницу?

– Может, и так. Вообще-то они увозят отсюда много людей. – Снова пауза. – Карлсон, судя по всему, заговорил с кем-то другим. – Слушай, мне пора, – сказал он. – О чем ты собирался поговорить с мистером Фишером?

– Не бери в голову, – отозвался я. – У тебя и без того проблем хватает. Ты смотри, Ангус, держись, слышишь?

– Ладно, – сказал Карлсон. – Спасибо тебе, Барри.

Я мог бы вернуться в больницу и заняться поисками Уолдена Фишера, но понимал, какой сейчас там творится бардак, особенно если учесть, что была еще и стрельба. Даже если он все еще в больнице, на поиски уйдет уйма времени. А потому я решил, что разумнее будет сначала заехать к нему домой – вдруг ему стало лучше и его отпустили.

Припарковавшись перед домом, я заметил через сетчатую дверь крыльца, что вторая дверь открыта нараспашку. Это еще вовсе не означало, что он непременно дома. Возможно, у него просто не было времени запереть дом, когда он выбегал на улицу больным и в полном смятении. Что он сказал мне тогда в больнице? Что его едва не переехала машина «скорой»?..

Я посмотрел под ноги и увидел остатки содержимого чьего-то желудка. Такие сюрпризы частенько подстерегают тебя в Промис-Фоллзе возле бара в пятницу или субботу вечером.

Я подошел к двери, легонько постучал и окликнул через сетчатую перегородку:

– Мистер Фишер?

Послышался скрип отодвигаемого стула. Через сетку был виден небольшой коридорчик, ведущий в кухню, и вот через несколько секунд в нем возник Уолден. Он медленно подошел к сетчатой двери, распахнул ее.

– О, – сказал он. – Привет.

– Так вы дома, – заметил я. – Как себя чувствуете?

– Словно корову выблевал. Из больницы меня вышибли, сказали, чтоб ехал в Олбани, пусть там меня посмотрят.

– Вы уже вернулись?

– Вообще не ездил, – устало ответил он. – Просто сил нет. Пока что еще не помер. И думаю, что не помру, вот только слабость ужасная.

– Могу я войти?

– А, ну да, конечно. Сидел тут на кухне и смотрел в окно. Я бы предложил вам кофе, но, думаю, это из-за него мне стало худо, так что не стоит.

Я прошел следом за ним на кухню и поинтересовался:

– А врач вас смотрел?

– Какая-то дамочка, да и то на скорую руку. Но там были люди, которым гораздо хуже, чем мне, они практически уже помирали, и она больше занималась ими.

– Но сейчас вам лучше?

Уолден кивнул.

– Да. Утром выпил всего пару глотков кофе, который себе сам и сварил. Наверное, это меня и спасло. Не умею варить кофе, все время какая-то дрянь получается, вот и пить неохота. – Он слабо улыбнулся. – Так что, думаю, скверный кофе спас мне жизнь. Он махнул рукой в сторону раковины, там громоздилась гора немытой посуды, рядом на столике стояла распечатанная коробка с хлопьями. – Извините, не прибрано тут у меня.