Оцепенение - Камилла Гребе

Фиард залит солнцем. Над морской гладью растекается легкий туман, будто дым от далекого костра.

От вчерашней грозы не осталось и следа. Лужи высохли, скалы согрелись, высокая трава за ночь выпрямилась, чтобы быть поближе к солнцу.

Я чищу зубы рядом с машиной. Зубная щетка и паста были в рюкзаке.

Поход я прогуляла, но рюкзак мне все равно пригодился. Никогда не знаешь, что тебя ждет.

Я сплевываю пасту и убираю щетку.

Голова болит, глаза жжет так, будто я почти и не спала, что неудивительно. Мой старый «Гольф» для этого не предназначен. Я всю ночь ворочалась. Но предпочла спать там, а не в палатке, так как забыла коврик.

На заправку Самуэль тоже не пришел.

Я без проблем нашла место, помеченное на карте, и была там раньше времени.

Но он не объявился.

Я сажусь на траву и закрываю глаза. Думаю о записке Самуэля.

«Кое-что ужасное произошло».

Что он имел в виду под словом «ужасное»? Что-то опасное или что-то неприятное?

Ужасное, как когда за тобой гонится разъяренный наркоторговец или как когда уронил мобильник в чашку с кофе?

Массирую виски указательными пальцами и пытаюсь размышлять здраво. Стряхиваю блестящего темно-зеленого жучка с платья и смотрю на часы.

Без пятнадцати восемь.

Мне стоит вернуться. Чертова дрозда надо поить и кормить. И через час нужно быть на работе. Но как я могу работать, когда мой ребенок в опасности? Я не могу расставлять банки с кукурузой и зеленым горошком, клеить стикеры с ценой на булки и рассчитывать пенсионерок, когда мой сын, мой единственный сын, в опасности. Он – единственный близкий мне человек в этом мире, и с ним случилось что-то ужасное.

Но что мне делать?

Я даже не знаю, где он.

Достаю телефон, присаживаюсь на камень и набираю номер Стины.

Она отвечает после третьего гудка. Стина всегда в хорошем настроении. Голос у нее такой радостный, словно она только что выиграла в лотерею или стала бабушкой. Словно она не живет в том же опасном мире, где постоянно происходят ужасные вещи.

Я рассказываю, что случилось. Что Самуэль опять исчез.

Стина не злится на меня за то, что я не приду на работу, наоборот, выказывает сочувствие и предлагает свою помощь, если есть что-то, что она может для меня сделать.

– Ты так добра, – говорю я. – Но я даже не знаю, с чего начать.

– Пора обратиться в полицию, – уверенно заявляет Стина таким тоном, словно ее дети и друзья исчезают все время и она точно знает, когда нужно обращаться к властям.

– Да, наверное. Но что я им скажу? Я же не знаю, где он.

– Ты говорила, он работает на какую-то семью?

– Да, у них сын-инвалид. Они живут поблизости, но я не знаю где.

– А как он получил эту работу? – спрашивает Стина и шуршит бумагой, словно делает пометки.

Я пытаюсь вспомнить, что Самуэль рассказывал мне.

– Он нашел объявление в Интернете.

– Хм, – хмыкает Стина. – И он не сказал, как их зовут?

– Нет, только что мать зовут Ракель, а сына с повреждениями мозга – Юнас. Отец, судя по всему, писатель. Думаю, его зовут Улле или как-то так. Это все, что я знаю. Никаких фамилий.

Стина обдумывает полученную от меня информацию. Потом продолжает:

– А фотографий он тебе не посылал?

– Нет. Мобильный отключен. Я не знаю, что делать. Мы должны были встретиться вчера, но он не пришел.

– Иди в полицию, – властно заявляет Стина. – Иди в полицию, а потом позвони мне. Мы обязательно найдем его. Слышишь, милая, мы его найдем!

Я проезжаю мимо шестов, украшенных уже пожухлыми от жары травой и цветами. Пивные банки и бутылки от вина на дороге свидетельствуют о вчерашнем веселье.

Ближайший полицейский участок в двадцати минутах, но тело протестует против этой поездки. Отдаляясь от Стувшера, я чувствую, что отдаляюсь от Самуэля, что невидимая нить между нами растягивается до предела.

Я подъезжаю к участку вся мокрая от пота с бешено бьющимся сердцем.

Сотрудницу, которая принимает мое заявление, зовут Анна. На вид ей лет семнадцать. Такое ощущение, что передо мной школьница, укравшая полицейскую форму.

– Вы хотите заявить об исчезновении сына? – спрашивает она, надувая губы.

– Да. Он пропал. Самуэль. Мой сын. Его так зовут. Пер Самуэль Юэль.

Полицейская-подросток устало смотрит на меня.

– И как давно он пропал?

– Мы должны были встретиться вчера в десять в Стувшере, но он не пришел. Это было двенадцать часов назад. Но пропал он намного раньше. Он не был дома уже пару недель. Я так переживала. Но потом он прислал эсэмэс. А потом опять пропал. – Я делаю паузу и добавляю: – Совсем пропал.

Я тут же раскаиваюсь в свой болтливости. Почему я никогда не могу замолчать вовремя?

– Двенадцать часов? – удивляется полицейская.

Он морщит лоб и смотрит на меня так, словно я сумасшедшая. Сморщенный лоб делает ее старше. Может, она не так молода, как мне показалось. И еще только сейчас я замечаю круглый живот под рубашкой. Она, должно быть, на седьмом месяце.

Еще пока не знает, что значит иметь детей, думаю я.

Ты ничего не знаешь о том, как это мучительно, когда твоему ребенку больно, и как страшно, когда ему грозит опасность, и на что ты готова, когда ему нужна помощь.

Ты сидишь тут с напомаженными губами и думаешь, что все знаешь о жизни, но это совсем не так.

– Может, начнем с начала? – спрашивает она.

Я начинаю рассказывать о Самуэле, о семье в Стувшере, на которую он работает, – о Ракель, Улле и Юнасе. Объясняю, что хоть он и лоботряс, но обычно на встречи все-таки приходит. Я показываю записку на листе со странным стихотворением. Но прочесть его полицейской мешает ужасный шум из коридора.

Слышны звуки ударов и бешеный вопль:

– Не трогай меня, грязная шлюха! Не смей ко мне прикасаться!

Сотрудница раздраженно закатывает глаза.

– Простите. Мне нужно помочь коллегам. Я скоро вернусь.

Но ее нет очень долго. Минуты идут. Крики удаляются в сторону выхода. Я сижу одна, и мне все больше не по себе.

Прямо она ничего не сказала, но было ясно, что они не бросятся незамедлительно искать Самуэля.