Тени старой квартиры - Дарья Дезомбре

И Лерка сразу будто вынырнул из глубокого пруда и снова начинает делать вдох-выдох, как положено. А папка, склонившись над радиолой, нажимает клавишу и почти сразу находит радио. «За окошком в белом поле сумрак, ветер снеговей…» – слащаво-проникновенно затянул козлиный мужской голос. И Лерка видит, как сейчас же отшатнулись друг от друга Леша и тетя Зина.

– О! – поднимает полный палец кверху папа. – Вот это – наша музыка!

А и верно, ну его, этого… Элвиса! Лерка облегченно вздыхает, словно и правда вернулся домой с этой песней. Домой – с другой планеты. И сразу же будто увидел всех заново: вон Тома в синем платье с гофрированной юбкой и отложным воротничком сидит на краешке стула и смотрит на Лешку, а Колька – с вечным своим фотоаппаратом – на нее. Вокруг елки бегает, как заводная игрушка, Аллочка: блестящие локоны летят за ней следом, раскраснелись щечки. Дядя Толя глядит на дочку – не налюбуется. Зина снова уселась на диван, скучающе теребит искусственные цветки на талии. Папка, крякая, разливает по первой рюмочке себе с доктором:

– Ну что? За хоккей?

Это папин любимый тост. Лерка прислушивается к беседе – про хоккей он любит.

– Думают, окромя канадцев, их никто не достанет! Ха! А Швеция? А чехословаки? Потеряешь одно-два очка – разом золото в бронзу переплавят!

– Да… – тянет доктор. – Таких троек нападающих, как бобровская да уваровская, у нас в этом году нет.

– Эх… Год прошел, фьють! И не заметил! – И папа внимательно смотрит на тетю Лали – в модном капроновом платье и с забранными назад в тугой узел волосами она раскладывает по тарелкам мясные рулетики и не обращает на него никакого внимания.

– Ну как не заметили? – возражает дядя Толя. – А запуск первой межпланетной станции? Как-никак Луну облетели!

– А внеочередной 21-й Съезд КПСС? – строго кивает тетя Вера. – Как там Никита Сергеевич сказал? «О развернутом строительстве коммунизма!»

– И в Соединенные Штаты поехал! С Эйзенхауэром встретился!

– А советская выставка в Нью-Йорке! А американская – на ВДНХ! А французский кинофестиваль! А новое метро! А международный шахматный турнир в Москве!

Одним словом, выясняется, что много чего произошло за год.

– Много чего хорошего, – делает упор на «хорошем» папа. И вновь смотрит на тетю Лали.

Мамка хмыкает, сорвалась с вилки горошинка из салата, побежала по тарелке.

– Новое десятилетие… – грустно замечает старушка Ксения Лазаревна.

– Нынешнее поколение будет жить при коммунизме! – оптимистично вторит ей доктор. – А по мне, лучше бы нынешнее поколение жило каждый в своей квартире!

– А зачем нам отдельная?! Нам и тут неплохо! – папа вновь наливает себе рюмочку. – Правда ведь, Анатолий, Андрей Геннадьич? Вот ей-богу, даст мне партия новую квартиру – откажусь!

– Ну еще бы, – это, тихо улыбаясь, говорит дядя Заза. И Лера успевает застать взгляд, которым обменивается с ним мамка. Непонятный взгляд. Лерка слезает со стула и обходит стол – туда, где притулился на самом углу увлеченный едой Колька. Рядом с ним ведутся беседы между тетей Верой, тетей Лали и Колькиной мамой. Тома тоже тут, но молчит, как и Колька – слушает.

– В Париже Диор ансамблями продает все под платья: перчатки, туфли, украшения. А у нас так набегаешься за одной только тканью, уже ничего не хочется… – это тетя Лали.

– В Москву-то ваш Диор приехал, меха с жемчугами показал, и все на худых, – хмыкает тетя Вера. – А простые парижанки, разве они на работу в таком виде ходят? Или, может, тощие все, как селедки? Да никогда в это не поверю! Вот вы, Ксения Лазаревна, бывали в Париже в молодости…

– Ах, Вера Семеновна, это ж когда было! Девочкой еще, до революции! Что я помню!

Лерка про себя усмехается: да как такое может быть-то? Чтобы старая Ксения Лазаревна – и в Париж ездила?!

А вслух говорит Кольке:

– Пойдем марки посмотрим? Мне батя две новые серии принес.

– Погоди, не сейчас, – Колька, похоже, внимательно прислушивается к тому, что говорит его мама Тамаре.

– Глицерином протирать кожу! Как можно! Он же сушит! Просто умойтесь, потом жидкий крем – «Бархатный», например. А уж поверху жирненьким – «Спермацетовым» или «Янтарем», там есть витамин А.

Лерка обескураженно смотрит на Кольку: он что, совсем сбрендил? Чего тут интересного?

– Тебе, Томочка, при твоей коже вообще незачем этими глупостями заниматься! – ворчит тетя Вера. – А от пудры только прыщики появляются!

Тома краснеет, быстро бросает взгляд туда, где сидит Лешка. Но Лешка ничего не слышит, хмурит прямые брови и к тарелке, похоже, даже не притронулся.

– Так, всем приготовиться к фотографии! – вдруг объявляет Колька. Он, когда о фотографиях речь, становится как генерал.

Женщины бросаются к трельяжу, чтобы поправить прически и подкрасить губы, даже тетя Вера критичным взглядом оглядывает себя в зеркало. Одна Ксения Лазаревна позволяет Кольке усадить себя на место по центру и с улыбкой слушает его команды:

– Так, Лерка, тебе сюда, вниз. Аллочку – маме на колени. Дядя Леша, тетя Галя – вам в последний ряд. Надо, чтобы все поместились.

В конце концов все расселись. Колька долго пыхтит и наконец фотографирует, грозно прикрикнув: «Птичка!»

После чая Лерка, уже совсем сонный, выходит в коридор, прижимая к себе маленький конвертик с заветным подарком от Ксении Лазаревны. Ему не терпится еще раз его рассмотреть, а заодно проверить новый фонарик, положенный под елку родителями. Забравшись в прихожей на скамейку, он прячется под накрывающую его целиком теплую отцовскую дубленку и только вынимает фонарик, как слышит звонкий, какой-то удивительно юный голос Ксении Лазаревны.

– Извольте объясниться, как они к вам попали! – говорит Ксения Лазаревна так, будто она д’Артаньян, вызывающий противника на дуэль. И голос ее дрожит – но не от страха, понимает замеревший под густо пахнущей овечьей шерстью дубленкой Лерка, а от ярости.

– Вы обознались, – отвечает другой голос, он тоже так изменился, что Лерка не сразу его узнает. – Перепутали.

– О, нет, – говорит старуха. – Нет. Я опознала бы их из тысячи.