Обещания богов - Жан-Кристоф Гранже

Два трупа за один день — это перебор даже для гестаповца.

Они ехали уже полчаса, направляясь строго на юг, и наконец очутились в чистом поле.

Бивену были хорошо знакомы циклы обработки земли. Выходя из машины, он не удивился встретившему его зловонию. Лущение^[72] шло полным ходом. После сбора урожая остатки соломы закапывали, чтобы ускорить их разложение. Также проводили вспашку, чтобы проветрить почву, потом насыщали ее удобрениями — отсюда и стоявший смрад.

— Не знаю, как местные выносят такую вонищу, — заметил Динамо.

— Где тело? — оборвал его Бивен.

Хёлм ткнул пальцем, и они пустились в путь, увязая в рыхлой земле. Команда гестапо приложила все усилия для сохранения секретности. У обочины стоял один-единственный фургон и тот с погашенными фарами. Рядом томились ожиданием несколько мужчин в штатском. Они были похожи на горожан, решивших поживиться дармовыми овощами…

Динамо говорил о картофельном поле, но он ничего в этом не понимал. Здесь собрали урожай ржи или пшеницы, а никакого не картофеля. Хотя это мало что меняло.

— Почему гестапо, а не Крипо? — неожиданно спросил Бивен.

— Повезло. Какой-то крестьянин нашел тело ближе к вечеру, когда заканчивал вспашку. Он тут же оповестил агента гестапо в деревне. Тот не очень понимал, кого вызывать. Они посоветовались со старостой, нацистом, у которого двоюродный брат из наших, в гестапо. В результате связались с ним, так и получилось.

Они шагали все так же тяжело, и само это усилие теперь приносило Бивену тайное удовлетворение. Вместе с вывороченной глиной всплывало на поверхность его детство. И еще мысль: ему все-таки удалось выбраться из этого. В бога душу мать. Он оставил позади и всю эту срань, и рабскую жизнь.

— Вон там, — бросил Динамо.

Метрах в ста слева виднелась серая дерюга, лежавшая между двумя бороздами. Сыщики положили камни по четырем углам полотна, чтобы его не сдул ветер. Примитивно, но эффективно.

Динамо отогнул край дерюги и включил свой электрический фонарик — армейский «Daimon Telko Trio», которым он очень гордился. В зеленоватом свете показалось голое тело. Бивен мгновенно заметил следы пыток. Он взял фонарик из рук Хёлма и встал на колени, чтобы разглядеть получше.

Ногти на руках и ногах вырваны. Большие пальцы ног обожжены — наверняка между пальцами вставляли вату и поджигали. Следы сигаретных ожогов на шее и вокруг сосков. Следы электрошока на гениталиях. Множественные синяки. Все кости лица, кажется, раздроблены.

— С чего взяли, что это Винер?

— Один из людей, прибывших на место, раньше работал в Крипо. Он его узнал.

Бивен поднялся и направил луч фонарика на раздувшееся лицо.

— У твоего парня глаз-алмаз. Учитывая, как его уделали…

— В любом случае немало шансов, что это он и есть, верно?

— Причина смерти известна?

Хёлм забрал фонарик и каблуком перевернул тело. Две дыры от пуль в затылке.

— Профессионал работал.

Наверняка хотел добавить «кто-то из наших», но воздержался.

Кстати, им и говорить-то было необязательно. Такие пытки они знали досконально. Как и саму технику ликвидации. Методы гестапо — те самые, что они применяли на протяжении долгих лет, на пару и в подвале.

На краю поля мелькнули фары, высветив глинистую поверхность. Присмотревшись, Бивен узнал черный «мерс» Пернинкена.

— Scheiße. Кто ему уже настучал?

Хёлм только хмыкнул в ответ, пнув комок земли.

У Бивена решительно складывалось впечатление, что он узнает обо всем последним, как рогоносцы. В гестапо любое расследование сопровождалось параллельным процессом, объектом которого становились сами следователи. Тайная полиция представляла собой сеть доносчиков, осведомителей, стукачей. Змеиное гнездо, где все пожирали друг друга.

Хёлм достал из кармана флягу.

— Глоточек шнапса перед сеансом орального секса?

— Спасибо, обойдусь.

Он поднял глаза к небу и вдохнул испарения сумерек. Конечно, запах дерьма, но такой знакомый. Над ним в иссиня-черном небе сверкали звезды. Любой восхитился бы величественным зрелищем. Но не Бивен. Когда он был ребенком, небесный свод давил на него, вызывал головокружение и даже панику.

Он всегда воспринимал звезды как сигналы бедствия, пришедшие из другого мира. Из вселенной, которую невозможно не только рассмотреть, но и осмыслить. Из бездны, в которую рано или поздно канет и он сам.

В такие моменты он обещал себе, что вернется в церковь, поговорит со священником — единственное утешение для ограниченных умов вроде него. Он засмеялся в воротник крахмальной вечерней рубашки. Он — к священнику? Каждый день, скорее всего, приближал его к геенне огненной…

Пернинкен шел к ним; в час ночи он был одет так, будто собрался на парад на Олимпийском стадионе.

— Оставь меня, — шепнул Бивен.

Не говоря ни слова, Хёлм положил на место камни, которые придерживали дерюгу, скрывавшую тело Макса Винера, и удалился.

Увидев наряд Бивена, Пернинкен саркастически присвистнул. Сухая ирония офицеров гестапо.

— Рассказывайте, — приказал он.

Обергруппенфюрер был уже полностью в курсе и, возможно, знал обо всем больше подчиненного, но Франц покорился велению долга. Он вкратце изложил информацию, только что полученную от Хёлма.

Пернинкен не стал смотреть на тело. Фуражка на голове лишала его доброй половины персональной харизмы: величественно голого черепа.

Бивен, решив его спровоцировать, описал образ действий при убийстве — ведь речь шла именно об убийстве — и подробно остановился на пытках, которым подвергся несчастный детектив.

Обергруппенфюрер промолчал. Он стоял всего в метре от Бивена, опустив голову, и черты его лица было не различить. Зато погоны, нашивки и медали блестели под луной.

— Как вы объясните, что офицер Крипо оказался закопанным здесь, убитый двумя пулями в затылок после пыток?

Это я вас должен спросить, чуть не ответил Бивен, но такая дерзость ни к чему бы не привела.