Глушь - Арне Даль

– Отец и старший брат, – кивнул Бергер. – Но после смерти матери Карл Хедблум сразу оказался в приемной семье. То есть вопрос об отце как опекуне не рассматривался. Почему?

– Мы должны прочитать об этом деле больше. Но одно во всяком случае ясно.

– Что же?

– Едва ли какому-то подражателю захочется копировать Карла Хедблума.

– Это точно, – согласился Бергер. – Жизнь его потрепала, наркотики и все такое, но он уже и тогда был не менее жалок, в психическом отношении просто развалина. У убийцы должно быть достаточно харизмы, чтобы удостоиться подражателя.

– Вероятнее, что у него это в крови, семейное. Брат, который подвергался тому же кошмару. Или отец, который был еще хуже матери.

– И кто-то из них без колебаний засадил в психушку брата или сына? Ну, не знаю…

Они продолжали углубляться в лес, обмениваясь репликами. Бергер сверился с компасом на мобильном и подкорректировал курс.

– Это, по крайней мере, объяснило бы полено, – сказала Блум, помолчав.

– Ну, не знаю… – повторил Бергер.

– Если Карл невиновен, кто мог знать про полено, если не семья?

Бергер глубоко вздохнул, махнул рукой в сторону почти заросшей поляны и сказал:

– Или Карл Хедблум ходил этой же самой тропой каждый день в течение недели, сначала чтобы построить хижину, потом чтобы день за днем возвращаться и мучить своих захваченных жертв, Хелену и Расмуса Граденов. В конце концов, он убил их и вытащил на дорогу.

Если немного напрячь фантазию, можно было догадаться, что когда-то торчащие из-под тяжелых, уже почти полностью покрытых снегом веток бревна были хижиной. Они были свалены в кучу, как будто великаны играли ими в бирюльки.

Бергер подошел, потрогал срез, провел ладонью по сгнившей веревке.

– Он спилил деревья, обрубил ветки, связал бревна, построил довольно крепкую хижину, в которой продержал ребенка с мамой два дня, так что никто ничего не заподозрил. Ты бы так смогла? А я?

– Может быть, хижина уже здесь была? Может быть, он ее нашел?

– Во-первых, она тогда была новой. Во-вторых, никто другой не признался в том, что построил ее. Но все возможно, разумеется. Собственно говоря, никак не доказано, что они провели два дня именно здесь. Но здесь нашли их кровь и ДНК Карла, и больше ничьи.

Блум кивнула и обошла развалины под кружащимся снегом. Бергер попробовал отогнуть толстую еловую ветку, и раздался глухой треск. Подломленная ветвь открыла внутреннее помещение, больше, чем раньше, напоминающее комнату.

– Да… Если бы стены могли говорить… – сказал Бергер.

– Они говорят со мной, – отчеканила Блум. – Они говорят: никто не провел здесь двое суток. Они говорят: другой преступник, другое место преступления. Они говорят: доказательства фальсифицированы. Был октябрь. Как бы ни укутала мать четырнадцатимесячного ребенка перед прогулкой, он не выдержал бы два дня в этой хижине. Он бы замерз и умер задолго до того, как его забили насмерть. Да и мать, вероятно, тоже. Если бы не умерла раньше от горя.

– В принципе, признаки обморожения имелись…

– И только теперь, – продолжила, не останавливаясь, Блум, – когда мы знаем, что убийства так или иначе продолжаются, мы можем трезво взглянуть на Карла Хедблума. Кто-то посылает ему в клинику наркотики. Кто-то хочет, чтобы он был не в состоянии общаться с людьми. Может ли это быть кто-то, кроме настоящего преступника? Карл не сумел бы построить хижину, не смог бы в ней связать и заставить молчать двоих непредсказуемо ведущих себя людей. У него совершенно другой тип личности. Его вспышки насилия происходили спонтанно. Полицейское расследование никуда не годится, и решение суда тоже.

Бергер остановился и посмотрел на нее. Снег присыпал ее светлые волосы и кружился вокруг головы, это напоминало туманность в микрокосмосе. Бергеру была ненавистна мысль, что он не может полностью доверять напарнице.

– Ты, кажется, действительно загорелась этим делом, – рискнул сказать он.

Блум уставилась на него. Потом покачала головой и ответила:

– Ни ты, ни я не почувствовали симпатии к Йессике Юнссон, мы общались в ней всего несколько минут, она была недружелюбна, враждебно настроена. Но все указывает на то, что ее жестоко убили, пока мы находились в доме. Мы были там, Сэм, мы позволили этому случиться. Человек, который замучил Хелену и Расмуса в этой хижине, занимался этим восемь лет, восемь долгих лет, и я бьюсь об заклад, что жертва из Гётеборга Лиза Видстранд – только вершина айсберга.

Бергер встретился с ней взглядом, он не видел в ее глазах ни лжи, ни притворства. То, что происходило после лодочного домика, – это одно, то, что здесь, – другое. Во всяком случае, именно так ему следует об этом думать. Надо поделить мозг на две части, одна из которых будет доверять Молли, а другая подозревать ее. Он кивнул.

– Я до последнего старался не допустить мысли о серийном убийце…

Блум достала из кармана мобильный телефон и протянула Бергеру. На экране появилась картинка, что-то вроде темного лица перед двумя источниками света, расположенными под лестницей. Это была маска грабителя, и из-под нее светилась пара глаз, внутри которых словно горел огонь. Блум увеличила их, они были светло-голубые.

– Представь, что видели эти глаза, – сказала она.

– Ты подумала о глазах Карла Хедблума?

– Сейчас они мутные, но и они когда-то были светло-голубыми.

– Хедблуму-старшему должно быть сейчас под шестьдесят. Этому мужчине может быть шестьдесят? – спросил Бергер.

– Не исключено. Но он кажется моложе. Удары, скорее, были нанесены более молодым человеком.

– Брат? Но мы же сейчас только блуждаем в потемках.

– Нам надо докопаться до истории этой семьи.

– Кажется, эта история была совершенно дьявольской.

Блум убрала с экрана увеличенное изображение мужчины в маске и произнесла:

– Я не хочу здесь дольше оставаться.

* * *

Они проезжали мимо Брунфло, и Бергер увидел указатель недалеко от места, где E45 на несколько десятков километров сливается с E14. Указатель не произвел на него впечатления, но каким-то образом, видимо, отпечатался в его сознании. Когда то же слово появилось на другом указателе километров через десять, Бергер произнес:

– Фрёсён.

Блум оторвалась от папки с бумагами, которые она изучала, но ничего не сказала. Бергер добавил:

– Почему это слово вызывает у меня множество вопросов?

Блум захлопнула папку и нахмурила брови.

– Теперь, когда ты это сказал…

Но продолжения не последовало.

Самая длинная дорога Европы – ее еще называют Внутренней дорогой – должна была вот-вот свернуть направо, оторвавшись от случайного компаньона. Налево находился Эстерсунд. И Фрёсён.