Глушь - Арне Даль

– У вас осталось какое-нибудь из писем, Карл?

– Нельзя. Тогда больше не придет.

– Откуда вы знаете?

– Было написано в первом.

Бергер и Блум быстро обменялись взглядами. Блум одобрительно кивнула, Бергер продолжил:

– Вы помните точно, что было написано?

– Я ничего больше не помню. Это прекрасно.

– И все же вы помните самое первое письмо.

– Неточно. Только суть.

– Вы можете описать, как выглядят письма?

– Нельзя.

– Нельзя показывать письма, но можно их описать.

– Не знаю…

– Не думаю, что это кристаллики. Это порошок? Он помещается в обычной сложенной бумаге? На бумаге что-то написано?

– Я хочу уйти отсюда.

– Там написано, от кого письма, Карл?

– Это обычные белые конверты. Там ничего не написано. Я хочу уйти.

– Вы ведь можете помнить, Карл. Вы сейчас были молодцом. Вы помните, за что вас осудили?

– Они кричат мне об этом каждый день.

– Кто кричит?

– Психи. Идиоты в комнате отдыха. Придурки.

– Придурки?

– Стефан, который убил своих братьев, когда был ребенком. Оке, который грохнул двенадцать человек в метро железной трубой. Челль, который съел свою мать.

– И все придурки считают, что то, что сделали вы, еще хуже?

– Это из-за ребенка…

– Вы это помните? Как это случилось?

– Не знаю…

– Вы признались в этом, Карл. Я видел это, слышал это. Расскажите о хижине.

– Хижине? Я ведь больше рассказывал о своей маме?

– Расскажите снова.

– Человек рождается. Ничего не знает. Кто-то должен о нем заботиться. Но тот, кто заботится, все время делает больно. Если бы она не умерла, я бы ее убил.

– Сколько вам было лет, когда она умерла, Карл?

– Восемь. Но когда она прыгнула под поезд, было уже слишком поздно. Ничего нельзя было исправить.

– Но ведь стало лучше? Стабильная, добрая приемная семья дома в Фалуне, нормальная учеба в школе. Но раны не заживали?

– Об этом все время трындит Андреас.

– Андреас?

– Но вы же знаете Андреаса. Новый доктор.

– Конечно, знаем, Карл. Когда ты начал ненавидеть матерей с колясками?

– Самое плохое время. Андреас говорит, что мои первые воспоминания – из коляски, когда наносится удар. Поленом.

– Всегда поленом?

– Часто…

– Потом была пара случаев, да, после которых вы оказались в приюте?

– Не знаю…

– Конечно, знаете, Карл. Пара инцидентов с матерями и детьми.

– Я никому не причинил вреда.

– Потому что вас остановили, ведь так? Вам было шестнадцать лет, страх начал превращаться в гнев. Вас поселили в приюте, хотя следовало заключить совсем в другое учреждение. Вроде этого. Потому что в приюте вам давали свободу, вы могли приходить и уходить, когда хотели. Через несколько лет вы с группой других пациентов поехали на экскурсию в Орсу и жили в большом пансионате. Вы построили хижину в лесу, это было очень интересно, но однажды вы увидели вдалеке маму, которая гуляла с ребенком, сидевшим в коляске.

Бергер откинулся на спинку стула. Настала очередь Блум.

– И что случилось Карл? В тот момент, когда вы их увидели? Что вы почувствовали?

– Не знаю, не помню, – сказал Карл Хедблум и странно посмотрел на Блум.

– Вы только что достроили хижину, вы были рады. И вдруг увидели маму с коляской. Что произошло у вас внутри?

– У вас есть дети?

Бергер увидел, что Блум слегка растерялась, но быстро оправилась и ответила:

– А как вы думаете, Карл?

– Нет, – покачал головой Карл Хедблум. – Вы больше похожи на мужчину.

В другой ситуации Бергер бы громко рассмеялся, но сейчас это вряд ли было уместно. Блум бросила на него быстрый взгляд, потом сказала:

– Вы в лесу, Карл. Вы построили хижину. Вы видите женщину с коляской. Что потом происходит?

– Я уже отвечал раньше.

– Но вы тогда сказали правду?

– Думаю, да. Со мной что-то происходит, когда я вижу это. Лучше, что я сижу здесь. Андреас считает, что так лучше.

– Вы часто видите это, Карл?

– Я сижу здесь, я ничего не вижу. Иногда я вижу это по телевизору.

– Вы злитесь, когда видите маму с коляской по телевизору?

– Не знаю…

– Давайте вернемся в лес. Осень и в лесу немного прохладно. Вы чувствуете запах леса? Желтые листья покрывают землю. Легкий запах гнили. Там были грибы, Карл, это было грибное время?

– Гриб был гнилой. Это он пах.

– Что вы делали в лесу, Карл?

– Мне можно было оставаться одному. Это было прекрасно.

– Наверняка нелегко построить хижину. Кто научил вас строить хижины?

– Я не строил никакой хижины.

– Вы просто нашли ее в лесу? Когда бродили в одиночестве?

– Не знаю…

– Восемь лет назад вы сказали, что построили ее, Карл. Что произошло, когда она была готова? Что произошло внутри нее?

– Я хочу уйти отсюда.

– Это длилось почти двое суток, Карл. Наверняка было много криков.

Хедблум больше не отвечал. Он мотал головой, наклонившись к столу, и дергал себя за губу. Блум попыталась еще раз:

– Вы запланировали, что все время будете использовать полено? Как ваша мама?

Вдруг дверь распахнулась. В комнату шагнули оба мощных санитара. Потом они немного расступились, и мужчина лет сорока, оторвавшись от айпада, поднял очки на лоб.

– А вот это уже неправильно. Идемте со мной.

Выбора не было. Санитары помогли вытолкать Бергера и Блум в коридор. Бергер бросил последний взгляд в допросную, прежде чем дверь захлопнулась. Санитары подошли к Карлу Хедблуму, он по-прежнему сидел, мотая головой.

Вошедший мужчина был в штатской одежде свободного стиля – джинсы и незаправленная рубашка – и не произнес ни слова, пока они шли по длинному коридору. Пройдя пару пунктов охраны, они добрались до двери, на которой значилось «Андреас Хамлин», без должности. Он открыл кабинет, набрав код и проведя пропуском по замку, после чего жестом пригласил Бергера и Блум зайти и занять два стула, а сам обошел письменный стол и сел в свое кресло. Указав на айпад, пояснил:

– Вы пару раз вышли за рамки.