Проигравший выбирает смерть - Сергей Бакшеев

Поток воздуха смывал расплющенные капли с плоских окон тепловоза. Егор Кузьмич включил стеклоочистители. По большому счету можно и без них обойтись, не тот дождь, но пусть стеклышки от пыли пооботрутся, на солнышке потом блестеть будут.

Карим отвлекся от назойливого мотивчика, проследил за движением щеток. Потом глаза его прищурились, а лицо вытянулось:

– Кто это там?

Машинист тоже заметил вдалеке на пути неясную фигуру. Может, мальчишки играются? Бывают шалопаи таким образом храбрость свою испытывают. Вон стоит, даже руки слегка расставил, словно поезд собрался поймать.

Опытный машинист с улыбкой дал протяжный гудок. Обычно после такого звука пацанов как ветром сдувает. Но на этот раз фигура осталась на месте.

Да здесь рядом и поселка никакого нет, встревожился Егор Кузьмич, откуда пацанам взяться. Он сбросил обороты двигателя, рука сжала рычаг тормоза.

Новый гудок, протяжней и звонче предыдущего.

Фигура задергалась. И тут Егор Кузьмич с ужасом разглядел, что обе руки у стоящего посредине пути человека привязаны к рельсам!

– Ух ты… – машинист в сердцах ругнулся.

Полный сброс оборотов, экстренное торможение! Пронзительный свист в колесах. Тело вдавливает в пульт управления. Карим припечатывается лбом к стеклу, что-то срывается и брякает по полу. Тысячетонная стальная гусеница, сжавшись в сцепках, несется по мокрым рельсам. Пар из-под колес, похожий на дым. От разогретого металла с шипением испаряются дождевые капли.

А фигура приближается! Это девчушка! Ее рот разорван криком, глаза объяты ужасом.

– А-а, – слышен блеющий писк. Это заголосил Карим.

Скорость падает, но расстояние слишком мало. Пучеглазая махина тепловоза равнодушно отстукивает последние стыки до жертвы. Егор Кузьмич закрывает глаза. Его мышцы зашлись в оцепенении, давя на тормоз, словно от этого еще что-то зависит.

Он разлепил веки, когда состав остановился и все стихло. Впереди – пустая дорога.

Беда!

Карим, сидя на полу, испуганно смотрит на машиниста. Егор Кузьмич устало прислонился к стеклу, опустил взгляд. Что это?

Перед тепловозом на коленях девушка. Она беззвучно рыдает, сил на крик не осталось.

Машинист торопливо спустился на насыпь.

– Что ты удумала? Разве так можно? – причитал он, развязывая веревки. – Тебе еще жить да жить. Цела? Ну, вставай, дочка. Моли бога, что жива осталась. Это чудо.

Девушка поднялась. Пустые глаза сочились слезами. Она уткнулась в плечо машинисту. Побитые дождем волосы девушки намочили Кузьмичу подбородок.

– Не плачь, дочка, не плачь, все позади. В рубашке родилась. – Егор Кузьмич хмурил лицо и смахивал навернувшиеся слезы.

– Хорош, папаша, болтать! Ишь, дочурку нашел!

Машинист удивленно обернулся. За плечо дергал черноволосый парень. В его руке чернел пистолет. Рядом хмуро озирался худой мужчина с седым ежиком волос.

– Быстро в кабину! – приказал седой.

Сверху свешивался любопытный Карим.

– Я первый! – крикнул парень с пистолетом и полез в кабину. – Земляк, принимай гостей.

Карим отодвинулся:

– Вы из милиции?

Каныш рассмеялся:

– Ну конечно, родимый! У нас опасное задание. Ну-ка, руки покажи! – Хамбиев ловко накинул веревку на вытянутые ладони и потянул за собой Карима. – Куда тебя определить? Да хотя бы сюда. – Он привязал помощника машиниста к двери в другом тамбуре.

В кабину поднялся озадаченный Егор Кузьмич, за ним безвольная, опустошенная Нина Брагина. Последним забрался и прикрыл дверь Есенин.

– Ну, у тебя и голова! – Ныш похвалил Есенина. – Это надо же допереть – поезд тормознуть! Я думал – не выгорит. Думал, кранты Ромашке.

– Хорош бакланить, – осадил молодого попутчика вор и обратился к машинисту: – Трогай! И без дураков. Следуй, как обычно. На связь не выходить, на запросы не отвечать.

– Куда едем? – хмуро спросил Егор Кузьмич.

– В Турцию! – усмехнулся Ныш. – Рули, папаша, и не вякай. Тут одна дорога.