Ночь Томаса - Дин Кунц

Пока я одевался, Фрэнк Синатра наблюдал за мной с кровати. Лежал на клетчатом покрывале, скрестив лодыжки, закинув руки за голову.

Председатель совета директоров[18]улыбался, я его определенно забавлял. Улыбка эта могла заворожить любого, но настроение Председателя часто менялось.

Он, разумеется, давно умер. В 1998 году, в возрасте восьмидесяти двух лет.

Задержавшиеся в нашем мире призраки выглядят на тот возраст, когда смерть забрала их к себе. Мистер Синатра выгладит на любой возраст, как ему заблагорассудится, в зависимости от настроения.

Я знал только одного призрака, который сам выбирал себе возраст: Короля рок-н-ролла.

Элвис долгие годы составлял мне компанию. Не хотел переходить в последующий мир, и мне потребовалось немало времени, чтобы понять, по каким причинам.

Но за несколько дней до Рождества, на пустынной калифорнийской дороге, он наконец-то решился на этот шаг. Тогда я очень за него порадовался, увидев, как его покидает печаль и лицо озаряется предвкушением.

А через несколько минут после ухода Элвиса, когда мы с Бу шагали по обочине, тогда еще не зная куда, но потом выяснилось, что в Магик-Бич, к нам присоединился Фрэнк Синатра. Выглядел он в тот момент лет на тридцать с небольшим, со дня смерти помолодел на пятьдесят лет.

Теперь же на постели лежал сорокалетний мужчина. В одном из костюмов, в котором он появлялся в «Высшем обществе», музыкальном фильме 1956 года, где играл и Бинг Кросби.

Из всех призраков, которых я видел, только Элвис и мистер Синатра меняли наряды по своему усмотрению. Остальные являлись ко мне в том одеянии, в котором и умерли.

И эта одна из причин, по которой я никогда не прихожу на костюмированный бал в традиционном костюме символизирующего Новый год малыша, то есть в подгузнике и колпаке. Не хочу потом переступить порог и услышать демонический или ангельский смех.

Когда я надел свитер и уже собрался уходить, мистер Синатра подошел ко мне, выставив плечи вперед, чуть наклонив голову, подняв руки, нанес несколько ударов по воздуху перед моим лицом.

Поскольку он, очевидно, надеялся, что я помогу ему покинуть этот мир, как помог Элвису, я прочитал несколько его биографий. Конечно, знал о нем гораздо меньше, чем о Короле, но представлял себе, что нужно сказать в этот момент.

— Роберт Митчум[19]однажды признал, что вы — единственный человек, с кем он боится драться, хотя был в полтора раза крупнее вас.

Председатель стушевался и пожал плечами.

А я, взяв завернутый в полотенце мешочек с кубиками льда и приложив к шишке, продолжил:

— Митчум говорил, что может сбить вас с ног, даже и не один раз, но знает, что вы будете подниматься и отвечать ударом на удар, пока один из вас не упадет замертво.

Мистер Синатра знаком показал, что Митчум его переоценивал.

— Сэр, но именно это мы имеем. Вы пришли за помощью, но продолжаете сопротивляться ее получению.

Двумя неделями раньше он устроил мне полтергейст. Моя коллекция книг о нем поднялась и закружила по комнате.

Призраки не могут причинить нам вред напрямую, даже злобные призраки. Это наш мир, и нет у них над нами власти. Их кулаки проходят сквозь нас. Ногти и зубы не могут разодрать кожу и пустить нам кровь.

Однако, в должной степени разозлившись, черпая энергию из бездонных колодцев ярости, они могут воздействовать на неодушевленные предметы, приводя их в движение. И если вас раздавит в лепешку брошенный призраком холодильник, едва ли принесет утешение мысль о том, что рука призрака не могла причинить вам вреда.

Мистер Синатра — не злобный призрак. Он раздражен тем, что все так сложилось, какой бы ни была причина, боится покинуть этот мир… хотя никогда не признавался в этом страхе. Церковь он счел заслуживающей доверия уже в зрелом возрасте и теперь не очень-то понимал, на какое может рассчитывать место в вертикали святого порядка.

Биографии не отлетали от стен, словно брошенные с дикой силой камни, но кружили по комнате, как лошадки на карусели. Всякий раз, когда я пытался схватить какую-нибудь, она от меня ускользала.

— Мистер Митчум говорил, что вы будете подниматься и отвечать ударом на удар, пока один из вас не упадет замертво, — повторил я. — Но в этом поединке один из нас уже мертв.

Его солнечная улыбка сменилась ледяной, потом исчезла вовсе. К счастью, периоды плохого настроения у него не затягивались.

— Вам нет никакого смысла сопротивляться мне. Никакого. Я хочу только одного — помочь вам.

Как и всегда, я не смог истолковать выражение этих удивительных синих глаз, но, по крайней мере, они не горели враждебностью.

А потом он дружелюбно потрепал меня по щеке.

Подошел к ближайшему окну, повернулся ко мне спиной, настоящий призрак, наблюдающий, как туман населяет ночь легионами призраков ложных.

На ум пришла песня «Это был очень хороший год», которую можно воспринимать как сентиментальные и хвастливые воспоминания неисправимого Казановы. Пронзительная меланхолия трактовки мистера Синатры превратила эти слова и музыку в высокое искусство.[20]

Для него что хорошие, что плохие годы ушли и не осталось ничего, кроме вечности. Может, он сопротивлялся вечности из страха, вызванного угрызениями совести, хотя, скорее всего, нет.

В следующей жизни никакой борьбы не могло быть по определению, а из того, что я о нем узнал, следовало, что именно борьба позволяла ему проявить себя в лучшем виде. Возможно, он не мог представить себе, что жизнь может быть интересной и без борьбы.

А я легко могу себе такое представить. После смерти, когда бы я с ней ни встретился, я ни на секунду не задержусь по эту сторону двери. Если на то пошло, проскочу порог бегом.