Обещания богов - Жан-Кристоф Гранже

Что касается личной жизни, все обстояло очень туманно. Штайнхофф женился дважды. Сначала в 1929-м, на Лили Пурцер, актрисе старше его, которая исчезла вместе с немым кино. Затем в 1934-м, на гримерше по имени Карин Кауфман, с которой развелся четыре года спустя. Таблоиды, с лупой отслеживающие его жизнь, так и не дали никаких объяснений этому разводу. Кстати, все ему только радовались: Курт Штайнхофф — жених всех немок. Он должен быть свободен!

— И на каком он этапе сегодня? — нетерпеливо спросил Бивен.

— Ему приписывают множество связей, но ни одно имя не всплывает чаще других.

— Это все?

— Все. Он живет один на вилле в районе Далем, в паре кварталов от Лени Рифеншталь… и отсюда. Его личная жизнь гладка как зеркало. На премьерах и вернисажах его всегда фотографируют под ручку с самыми красивыми актрисами, но никто не знает, с кем он проводит ночи.

Симон заметил:

— Именно такой фальшивый заслон выставляют напоказ гомосексуалы.

— Не исключено, — сказала Минна. — Но это предположение не подкреплено ни одним фактом. И уж тем более не его подвигами в «Цеертхофере».

Бивен встал.

— Так или иначе, нам плевать. Нас не интересует ни его публичная жизнь, ни личная, если она у него есть. Нас занимает только тайная сторона его существования. Его ипостась волка-оборотня. Его блудливая сторона с криминальной подоплекой…

— Что ты предлагаешь? — не без доли провокации спросила Минна.

— Он на съемках? Отлично. Влезем к нему и покопаемся в…

— Сейчас пять часов. Он скоро вернется.

— Тогда устроим засаду перед его домом. С некоторыми шансами он куда-нибудь отправится вечером, и мы сможем этим воспользоваться!

Минна и Симон переглянулись — мысль их не грела, но ведь они не были специалистами. А вот Бивен все последние десять лет рылся в грязном белье берлинцев.

— Я пойду с тобой, — решил Симон.

На нем были бежевые брюки в елочку, белая тенниска с коротким рукавом и броги карамельного цвета. Свеженапомаженный, он походил на тех жиголо, что слонялись перед теннисными кортами в Шарлоттенбурге, выискивая смертельно скучающих богачек.

Как можно потратить столько времени на свой туалет? У Бивена это в голове не укладывалось. Но хоть и смутно, он мог оправдать подобную чувствительность. Вроде как у тех людей, которые работают в парфюмерии и, словно животные, чувствуют запахи, вам недоступные, пребывая в мире, куда вам хода нет.

Эта мысль вернула его к Курту Штайнхоффу, который считал себя никталопом^[162].

Медсестра не могла придумать эту деталь: боготворимый актер, который видел ночью как днем, жеребец, который, оплодотворяя партнерш, пил их кровь, обнаженный мужчина, частый посетитель домика в глубине парка…

— Одолжишь нам свою машину? — спросил он Минну.

— Без проблем. Проверьте бензин. В гараже стоят канистры.

— Отлично. А ты не забудь запереть все двери.

— У тебя опять приступ паранойи?

— Не дури, Минна. Еще раз повторяю: Менгерхаузен на этом не остановится.

— Я уже большая девочка.

— Ты можешь хоть это сделать для меня. Пока ты одна в доме, прими все меры предосторожности. Это как минимум.

Она залпом допила свой стакан — словно проглотила большой шарик меда, — потом закивала, карикатурно изображая, что сдается.

Бивен направился к вестибюлю и обернулся к Симону, который не двинулся с места.

— И последнее, — бросил он.

Симон, твердо упираясь ногами в землю и засунув руки в карманы, в своих бежевых брюках и белой тенниске, казалось, готов был сыграть очередной теннисный сет.

— Что?

— Ты не мог бы надеть что-нибудь… поскромнее?