Обещания богов - Жан-Кристоф Гранже

Терять время больше было нельзя. Они решили вернуться в «Лебенсборн» уже наутро. Но не для того, чтобы взломать двери или пригрозить Менгерхаузену. Если им хоть немного повезет, они просто… захватят какую-нибудь медсестру, возвращающуюся домой с ночного дежурства.

Не успели они в семь утра занять свой пост, как одна из медсестер вышла из ворот. Это хоть как-то уравновешивало вчерашний день, самый долгий в жизни Симона. Белое платье, передник с нагрудником, накладные нарукавники, крахмальный чепчик: на ней все еще была форменная одежда ангелов из «источника жизни». Поверх она накинула на плечи обычную кофту, как бы в знак возвращения в мир штатских. Женщина направилась в их сторону.

В сцене было нечто киношное. Машина, припаркованная у тротуара, приближающийся силуэт в раме ветрового стекла, нарастающее с каждой секундой напряжение…

— На этот раз, — решительно заявил Бивен, — действуем по экспресс-методе. Никакой пси-хрени, никакой наркоты из серии «поцелуй меня в зад».

Симон не был уверен, что понял. В момент, когда молодая женщина — лет тридцати, в теле, талия перетянута передником — проходила мимо «мерседеса», Бивен воздвиг перед ней свои метр девяносто роста.

Фройляйн отступила. Она едва не закричала, но жетон гестапо заставил ее заткнуться.

— Садись в машину.

— Но почему? — простонала медсестра, бросая безумные взгляды в салон и на его двух пассажиров.

— Садись. И не дергайся.

Несколько минут спустя они уже катили по Берлину. Молодая женщина на заднем сиденье все время ерзала, запуганная сидящим рядом Бивеном. Ее дыхание, казалось, заполняло салон.

Офицер не говорил ни слова. Пока он все пустил на самотек, прекрасно зная, что страх подпитывает сам себя. Симон, не отрываясь от руля, поглядывал в зеркало на лицо женщины. Ее расширенные глаза становились с каждой секундой все больше. Он и сам был весь в поту. Обшлагом рукава он раз за разом утирал горящие веки.

Наконец гестаповец проговорил сквозь зубы:

— Курт Штайнхофф. Говори, что знаешь.

— Я… не знаю такого.

— В кино никогда не ходишь?

— Нет. Да.

— Штайнхофф, он часто бывает в «Лебенсборн»?

Медсестра не ответила. Бивен со странным спокойствием достал пистолет. Глаза женщины в зеркале заднего вида стали еще больше.

— Курт Штайнхофф. Клиника. Я слушаю.

Когда женщина заговорила, ее голос сел от страха:

— Да, он иногда приходит.

— Иногда — как часто? Иногда — сколько раз в месяц?

— Два или три раза… Я точно не знаю. Когда он приходит, мы все должны уйти…

— Почему?

— Это секрет. Никто не должен знать, что он один из наших Stiere.

— Но все знают.

— Да.

— Сверни направо, — приказал Бивен Симону.

Они доехали до Тиргартена. Симон вел на чистых рефлексах: капли пота висели у него на ресницах, сердце колотилось где-то в затылке. Руки так дрожали, что играли на руле в «камень-ножницы-бумага».

— Останови здесь.

Симон не отреагировал. На пересечении с тропинкой, уходящей в подлесок, Минна ухватилась за руль и направила «мерседес» туда. Симону удалось провести машину между выбоинами, листвой, хлещущей по ветровому стеклу, и низкими ветками, царапающими дверцы.

Наконец он затормозил и заглушил мотор.

Тишина, щебет птиц, солнце.

И вдруг голос Бивена:

— В домике обязательно должна оставаться медсестра, чтобы все подготовить.

— Да, одна.

— Ты уже оставалась?

— Да.

— Как все происходит? Кто выбирает женщин?

— Я не знаю. Он, конечно.

— Он видит их до этого? Разговаривает с ними?

— Нет. Я не знаю.

— Потом?

— Весь свет должен быть потушен.

— То есть?

— Он приходит только в полной темноте.

— Чтобы его не узнали?

Медсестра не ответила. Бивен поднял револьвер. Женщина заорала:

— Нет!

— Рассказывай.

— Говорят… говорят, что это он так хочет… Он хочет… брать их… в темноте.

— Ты не ответила на мой вопрос: почему?

— Говорят… он это любит, насиловать женщин в темноте, брать их силой, когда они совсем ничего не видят…

— И он тоже ничего не видит…

— Нет… Говорят…

— РАССКАЗЫВАЙ!

Она пустилась в сбивчивые торопливые объяснения:

— Говорят, что он видит ночью! Что он собирает кровь женщин и пьет ее. Говорят, что у него когти на конце члена. Его называют Werwolf!^[161] Все его боятся!

Все, что Сильвия Мютель, костюмерша «Бабельсберга», рассказывала об умершем актере Эдмунде Фромме, на самом деле относилось к Курту Штайнхоффу. Про Фромма распускали эти слухи, эти мрачные выдумки, потому что у него уже была плохая репутация и именно он носил маску во время съемок фильма. Он был Geist. Призрак. Злодей. Но на самом деле не он, а герой, ведущий актер, Аполлон съемочных площадок, и был ненормальным, порочным извращенцем, который пользовался своими исключительными правами, чтобы насиловать женщин и удовлетворять свои патологические пристрастия.

Симон снова подумал об Адлонских Дамах. Значит, они пережили этот травмирующий опыт и ни разу об этом не упомянули. Они спали с волком-оборотнем и ни словом не обмолвились. Они приходили пересказывать ему не такие уж страшные сны и молчали об изнасилованиях. Откуда это двуличие? Это предательство?