Вернуть Онегина - Александр Солин

– Давайте за встречу!..

Выходит удивительно единодушно и порывисто. Все смеются. К Колюне возвращается уверенность и солидность, и он прибирает застолье к рукам. Следует краткий экскурс в новейшую историю гангренозного разложения и шаманского врачевания экономической и общественной жизни города. Рассказчик не по-обывательски осведомлен, его изложение пестрит живописными, непубличными подробностями.

– Минакова помнишь? – обращается он к Алле Сергеевне. – Минаков – это его бывший второй секретарь.

– Конечно, помню! – отвечает Алла Сергеевна.

– В Красноярске сейчас. Хорошо сидит. Перезваниваемся иногда… А Трофимчука?

И этого она помнит.

– Подстрелили в девяносто пятом…

– Да ты что! – ахает Алла Сергеевна.

– И Качурина, и Фомченко, и Сафронюка…

– Да! Ты! Что! – вконец теряется Алла Сергеевна. – А их-то за что?

– Откусили, а прожевать не смогли… – роняет Колюня. – Что ты! Тут такой передел был! Да и сейчас еще идет…

На несколько секунд лицо его делается непривычно жестким, сосредоточенным и отстраненным, но он спохватывается, улыбается и громко провозглашает:

– Предлагаю тост за наших прекрасных дам!

– Спасибо! – благодарят прекрасные дамы, прекрасно понимая, что из них прекрасна только одна.

Наконец становится очевидным, что воспоминания обращены к памяти двоих, и Марья Ивановна с Петенькой, утомленные хромотой недомолвок и невразумительностью ампутированных подробностей деликатно встают и, забрав с собой Саньку, уходят на кухню пить кофе с пирожными.

Оставшись одни, бывшие любовники некоторое время молчат, а затем Алла Сергеевна, понизив голос и глядя Колюне в глаза, говорит:

– Ты прости меня, Колюша, за то, что я плохо с тобой обошлась. Ты этого не заслужил…

– Ну, что ты, что ты! – торопится простить Колюня. – Честно говоря, я всегда знал, что так оно и будет!

– Что значит знал? Как – знал? – удивляется Алла Сергеевна.

– Ну, не знал – чувствовал… – поправляется Колюня, и в глазах его, предательски увеличенных стеклами очков, плещется застарелая печаль. – Ты женщина другого, не местного калибра…

– Как мама? – спешит сменить тему Алла Сергеевна.

– Спасибо, ничего! Вся во внучках! – улыбается Колюня.

– А сам как?

– Теперь уже легче… А поначалу было совсем хреново…

Он достает семейные фотографии и объясняет, кто на них есть кто. У него миловидная стройная жена и две прелестные дочки восьми и десяти лет, о чем Алла Сергеевна спешит его уведомить.

– Спасибо! – теплеют Колюнины глаза.

– Твоя жена обо мне знает? – интересуется Алла Сергеевна.

– Знает, что мы разошлись. Но ведь такое случается сплошь и рядом… – пожимает плечами Колюня.

– Да, сплошь и рядом… – соглашается Алла Сергеевна.

Немного погодя Колюня достает из портфеля плотный увесистый пакет и протягивает его Алле Сергеевне:

– Это тебе. Это должно быть у тебя.

– Что это? – удивляется Алла Сергеевна и заглядывает в пакет. Там фотографии.

Она пересаживается на диван, вытряхивает фотографии и принимается их разглядывать. Их много, и они восхитительны. Перед ней анатомия ее улыбки, которую Колюня, карауля движение ее лица, нечасто и внезапно озарявшегося лучезарным совершенством, расслаивал острозаточенной долей секунды на кадры. Здесь увековечены ее наряды, прически, повороты головы, нюансы настроения, игра света на сцене ее лица – мягкий, не медальный профиль, завлекательный витринный анфас, вопросительный полуоборот, манерные три четверти и ее отстраненные, обращенные на внутреннего собеседника глаза.

– Неужели это я? – растерянно бормочет Алла Сергеевна. – Неужели я была такая… симпатичная?

– Ты и сейчас прекрасна… – роняет Колюня.

Алла Сергеевна берет фотографию, где она на разморенном жарой берегу, на пороге желанной речной свежести – в смелом купальнике, с лоснящейся на солнце, словно глянцевая упаковка кожей, ладная, соблазнительная, самую малость не дотянувшая до своих сегодняшних девочек, что покачивая крутыми бедрами, несут на себе груз ее фантазии.

– Неужели себе ничего не оставил? – спрашивает она со смущенным смешком.

– Оставил. Извини, – отвечает Колюня и извлекает из кармана два фотопортрета, где все тени на ее лице, кроме ровных высветленных щек овальные, выпуклые, растушеванные. Фотофея, да и только!

– Оставь еще и эту, если не боишься, – протягивает она ему себя в купальнике.

– Спасибо, – коротко благодарит Колюня, и фотографии исчезают в левом внутреннем кармане его пиджака.

– Ну, хорошо, – неожиданно деловито говорит Колюня. – А теперь к делу!

И они принимаются обсуждать сценарий завтрашнего дня.

– Ты не представляешь, как мы все здесь тобой гордимся! – завершает обсуждение Колюня.