Таинственное пламя царицы Лоаны - Умберто Эко

Он выходит, небо стало совсем низким и наполовину скрыло дома. Он смотрит на утонувшие во мраке и разгуле стихий арки улицы Риволи, и ему кажется, что он находится в темном туннеле под Темзой. Он заходит в другую таверну, где над стойкой возвышаются огромные пивные насосы, и рассматривает других островитян — англичанок с лошадиным оскалом зубов, длиннейшими ладонями и стопами, поглощающих горячее мясо, сваренное в грибном соусе и под коркой, — такой пирог. Он заказывает суп из бычьих хвостов, копченую треску, ростбиф, две пинты эля, заедает стилтоном[379]и запивает стаканом бренди.

Ожидая счета, следит, как дверь таверны открывается и входят люди, пахнущие мокрым псом и каменным углем. Дез Эссент думает: зачем пересекать Ла-Манш? Он ведь уже побывал в Лондоне, впитал его запахи, насмотрелся на местные нравы и насытился английской жизнью. Распорядившись отвезти себя снова на вокзал, он возвращается домой с саквояжем, баулом, портпледом и зонтиком — в привычное убежище, ощущал физическую и душевную усталость человека, приехавшего домой после долгого и опасного путешествия.[380]

Таково и мне: даже в дни яркой весны блуждаю во внутриутробном тумане. Однако только болезнь или отверженность могли бы полностью оправдать мой отказ от жизни. Необходимо доказать самому себе, что этот побег доблестен и благ.

И вот я нашел у себя недуг. Я слышал: заболевания сердца проявляются в синюшности губ, надо сказать, что именно в эти годы у моей матери диагностировали сердечную недостаточность. Не такую уж выраженную, но наша семья хлопочет и волнуется — даже немножко чрезмерно.

Утром подхожу к зеркалу, вижу, что у меня губы синие. Выхожу на улицу, бегу что есть сил. Так и есть, одышка и аномальные пульсации в груди. Значит, я теперь сердечно-больной. Приговоренный к смерти, точно Граньола.

Я ухожу в сердечную болезнь как в запой. Слежу, как прогрессирует заболевание, губы темнеют, щеки западают, первый цвет юношеской прыщеватости воспламеняет мне лицо алыми пятнами. Я уйду молодым, как святой Луиджи Гонзага и как Доменико Савио. Однако, по гордыне духа, я подспудно переиначиваю «Упражнение в благой смерти», подменяю власяницу поэзией.

Я живу в слепящих сумерках: Придет тот день, когда В сердце застынет влага, Жилы оледеия, Перо в руке у меня Скрипнет, прорвется бумага, И я умру тогда.[381]

Я уходил от жизни не оттого, что жизнь дурна, а оттого, что она при всем безумии банальна и устало воспроизводит один и тот же ритуал — смерть. Затем, смиряющийся мирянин, словоохотливый мистик, я начал думать, что лучший из уходов — это на неизведанный остров, который порой брезжит еще, пусть только издалека, между Тенерифе и Пальмовыми:[382]

Этот берег блаженный корабли, скользя, огибают,

над цветами невиданными пальмы с высоты благосклонны,

и густой и могучий лес благоухает

сладким потом камеди и соками кардамона…

Предвещает себя запахом, как блудница,

неизведанный остров… Но кормчего повеленьем

корабль путь прямит, остров должен из виду скрыться

и окраситься в голубой цвет отдаленья.[383]

Устремясь к недосягаемому, я окончательно распрощался со своим смирительным периодом. Жизнь осмотрительного отрока сулила мне в качестве награды ту, что сиятельней утреннего света, ту, что светлее, чем луна, и белее. Однако один-единственный неблагой помысел мог отобрать ее у меня. Неизведанный же остров всегда останется, как раз за счет недостижимости, гарантированно моим.

Я готовлю себя для встречи с Лилой.