1993 - Сергей Шаргунов

Он знал, почему ему так уныло. Потому что душа рвалась отсюда.

Надо выкинуть из головы девушку с гитарой, всех этих людей у подъездов, костров, на баррикаде и канареечножелтый бэтээр, грозящий штурмом. Надо… И каску, на лету разбившую плафон в метро… Надо… Но не получалось.

Сейчас важно не обнаружить тревоги…

Покинув ванную, заговорил с женой предупредительно и стал поглаживать ее по сырой макушке. Подмел листву с дорожки в кучу, проредил малинник, срезав сухие поросли. Лена вышла к нему, сделали круг по окрестностям, под ручку. Она о чем-то говорила, он соглашался, не повышая голос, а, наоборот, нежно понижая.

Они засыпали рука об руку, Лена стала сопеть, и Виктор аккуратно разомкнул пальцы.

“Нельзя разрушать семью. Нельзя убивать любовь”, – лежал в темноте, ощупывая свое небритое лицо.

Проснулся от того, что жена настойчиво трясла его за плечо:

– Что ты? Тебе плохо?

– Что?

– Ты кричал… Я не поняла…

– Что я?

– Кричал… Какие доллары?

– Доллары?

– Шесть долларов…

– Спи, дорогая.

Рано поутру он уехал в аварийку. На календаре было второе октября.

Дела навалились после обеда: несколько вызовов подряд. Сели в грузовик и поехали на Смоленку в Карманицкий переулок – потекло в подвале прачечной, дальше надо было на Воровского, с этого года Поварскую, на подземный разрыв трубы возле посольства Норвегии.

Подъехать к Смоленке мешала пробка.

– Авария, – предположил Валерка Белорус, матеря неповоротливых водил сквозь зубы и фильтр зажатой сигареты.

Но это была не авария. Около Смоленской площади на двойной полосе стоял распаренный гаишник и как заведенный жезлом показывал всем разворот.

Работяги, сидевшие на баллонах, припали к окнам.

– Наши! – вскрикнул Виктор и чуть не выпрыгнул из кузова.

Он увидел впереди, поперек Садового кольца, нечто волнующее и внезапное: баррикаду, дым, красный флаг.

– Жми на газ! – потребовал Клещ заполошно.

– У, неймется идиотам, – Кувалда сжал и понюхал кулак, косясь на Виктора, который свесился к Валерке:

– Стой… Одна минута… Тормозни на тротуаре!

Но развернувшийся с ревом грузовик уже сворачивал в переулок, и Виктор лишь успел заметить, от изумления не осознав увиденное, яркую лужу крови на пороге гастронома, углового со Старым Арбатом.

Течь в трубе они прекратили наспех, без сварки, черновой вариант: поставили резиновую прокладку, сверху широкий хомут из стальной ленты на двух болтах.

– Слушайте сюда, – запросил Виктор, глотая солнечный воздух с прогорклой примесью дыма, когда поднялись в переулок. Он чувствовал себя ребенком, который выпрашивает у взрослых дорогую игрушку или, например, разрешение, вместо того чтобы делать уроки, порезвиться во дворе с дружками. – Это для меня очень… Правда! Давайте я сбегаю, а вы подождете… Я на три минуты… И вернусь… Я работать буду все сутки!

– Сутки? – Кувалда уставился на Виктора похмельно-гипнотичным взглядом. – Тебя в милицию заберут на пятнадцать суток.

– Да какая милиция! В дурку, – уточнил Клещ с кисло-сладкой миной.

Виктор отчаянно переводил глаза с одного на другого, думая сбежать и понимая, что невозможно. Он смотрел на Зякина с его пористым носом, на Мальцева с его сальной гривой…

– Эй, не едьте! Погодите. Это – история! Внукам рассказывать будете. Разве не интересно, когда такие дела? – Все шли к грузовику, и он, остановившись, растерянно убеждал их спины.

– А я никуда и не поеду, – одобрил его Валерка, привалившись к решетке радиатора, потирая и прилаживая, как накладные, усики под носом.

– Не поедешь? – с надеждой переспросил Виктор.

Валерка в этот миг показался ему благородным и загадочным, как герой мексиканского сериала, из тех, что смотрела Лена.

– Куда ехать? Куда гнать, гонщики? – Валерка неторопливо разминал сигарету. – Вам больше других надо? Поработать охота? Садовое перекрыто… Солнце светит. Гуляй – не хочу…

– У тебя какая работа? – угрюмо осведомился Кувалда. – Тебе чего до нашей работы?

– Думаешь, не устал баранкой крутить? Не все стахановцы, как ты.

– На Воровского кипяток, – Зякин взялся за ручку двери, всем своим видом осуждая промедление.

– Подумаешь, кипяток… – У Валерки был настоящий талант бегло говорить сквозь зажженную сигарету. – Тебе от этого тепло, холодно? Кто с тебя спросит? А спросят, значит, проехать не могли. Остынь…

– Ага, погуляем мы, – съязвил Клещ. – Затопчут или башку проломят.

– Я за Витю, – Валерка оторвался от решетки. – Нравится ему, имеет право. Я его давно знаю, мне для него полчасика не жалко.

– А ведь пральна, мужики, – Мальцев размеренно кивнул.

– Ну-ну-ну, – забормотал Кувалда с сумрачным сомнением. – Ладно, пойдем к твоим хулиганам. Если что, огребем за компанию.

И они вчетвером пошли по переулку к Садовому. Клещ и Зякин остались у грузовика.

На ходу Валерка открылся на ухо:

– У меня отец в Гродно живет, ветеран, партизан. По телефону звонил, он за этих тоже болеет…

“Болеет, – подумал Виктор смущенно. – Как на футболе. Может, и я болельщик?”

Теперь картина Смоленской площади немного изменилась. Садовое было зачищено от машин метров на сто от баррикады, откуда безостановочно летели кирпичи и куски асфальта. Бодрый камнепад обрушился на несколько десятков омоновцев, которые, видно, пытались пойти в атаку, но были остановлены и сели на корточки, закрывшись щитами. Они сидели цепочкой, и их поставленные на землю щиты сами напоминали стальную баррикаду. Один вскочил, опрометью побежал назад, но тут же нелепо подпрыгнул и опять спрятался за щитом.

– Ай, маладца! – засмеялся Валерка.

– Чего ты? – не понял Виктор.

– Метко швыряют… Много каменюк наколупали…

Сквозь черный дым полыхавших покрышек и завалов мусора проступали кровельные листы, бревна, трубы, доски, ограда из сетки-рабицы и синий фургон: на его крыше стояли несколько фигур, одна – с красным флагом. Над всем этим, уходя в небо и опутываясь волокнами дыма, возвышалась серо-желтая сталинская башня МИДа.

– Готовятся… – Мальцев показал вверх. – Нам это надо, а, мужики?

Виктор увидел на доме напротив фигуры в касках и с автоматами.

– А вон и снайпер. Во-он, по крыше ходит… – показал Кувалда левее. – Видали, какой агрегат…

На пространство перед баррикадой выехала пожарная машина, только не красная, а темно-зеленая, армейская. Подъехав, выпустила струю из брандспойта. Белесая вода хлестала наотмашь, на синем фургоне стало пусто. Пожарная машина поползла обратно. Когда она, пятясь, проезжала мимо, Виктор заметил разбитые стекла.