1993 - Сергей Шаргунов

Как-то, зависнув над тарелкой ярко-красного борща и нарезая туда маленький месяц чеснока, Виктор сказал задиристо:

– А помнишь, с ним здесь жрали?

– Это ты жрешь. И с кем?

– Здрасьте, память девичья. С любимым твоим. Утица Центральная, дом одиннадцать.

– Вспомнил человека. Я за упокой свечку, между прочим, поставила. За Андрея новопреставленного.

– Конечно! Можно сказать, сглазила!

– Почему это?

– Забыла разве, что пела? Обещала ему: Андрюша, никто вас не тронет, лет до ста расти вам без старости!

– Замолчи.

– Как говорится, первая ласточка. Поселок нищий, он здесь один богач. Сейчас другие богатеи на нашу землю нацелились, тоже хоромы строить будут.

– Пап! – повинуясь внезапному порыву, сказала Таня. – А ты оружие уже сделал?

– Какое еще оружие? – вскинулась Лена.

– Какое оружие? – медленно спросил отец, остро глядя Тане в глаза, едва заметно мигнул, и она похолодела.

– Да там… Для огорода…. Косу новую…

– Дочь, ты часом не перегрелась у меня? – сказала Лена с насмешливой тревогой, а отец засмеялся, дробно и ласково.

В это самое время и раздался кашель. Негромкое “кха-кха” прозвучало от дверей.

Они увидели мужчину, который проник в дом незаметно и, как призрак, материализовался в их гостиной.

Большой, с опущенными плечами, в мятой одежде, он был похож на мешок с картошкой. Лицо его, бугристое, серое, в розовых рытвинах и седой щетине, напоминало клубни.

Это был Корнев-отец, Василий.

Он стрельнул шальным взглядом подростка из-под тяжелых век и выпустил глухие звуки виноватой речи:

– Извиняюсь… Я это… Хожу… это… По улице нашей… Людей спрашиваю… Моего потерял…

– Кого? – нахмурился Виктор.

– Сына моего… Вдруг вы его где видели. Дней десять как пропал…

Василий потирал коричневатые руки, будто их намыливал, на левом запястье неясно синело слово-тату.

– Не знаем, – сказала Лена. – Да вы не переживайте. Загулял где-то.

– Машина его тоже с ним пропала.

– Не знаем мы ничего! – сказал Виктор убежденно.

– А вы разве вместе жили? Он же вас прогнал! – выдала Таня звонко и, мгновенно испугавшись, услышала свой голос чужим, как сквозь воду.

– Прогнал? Меня? Куда меня гнать? А ты с чего взяла? Что ли, дружишь с ним? – Корнев впился глазами в ее побледневшее лицо.

– Это мне Рита сказала, – нашлась она.

– Ну, если где увидите, дайте знать! – Он надсадно, как-то подпольно закряхтел, очевидно, кряхтение, сопровождавшее его появление, было необходимо и при расставании. Скривил губы, переминаясь и отступая к дверям, и, легко кивнув куда-то мимо сидевших, исчез.

– Старый бандит и молодой, – сказал Виктор. – Вы слышали, как он входил? Домушник настоящий. И мамаша их тоже бандитка была, померла с перепою…

– От воспаления легких, – возразила Таня быстро.

– С чего это ты так много про них знаешь? – спросила Лена подозрительно.

…Дни цеплялись за дни, Таня разлучалась с летом, физически ощущая, что теряет прежнюю жизнь и началось что-то совсем другое; последние ночи августа она проплакала в подушку, беззвучно, почти без слез.

Наступило первое сентября. Подойдя к школе, она встретила Риту. Та стояла на каменном крыльце в окружении нескольких пацанов: все они курили, пуская дым сквозь детишек, с шумом и цветами спешивших в двери.

– Привет! – неожиданно дружелюбно сказала Рита, выдохнув дым вверх и на миг обзаведясь седыми усами, но Таня быстро прошла мимо, ее как бы не замечая.

Она села рядом с Аней Камышовой, застенчивой двоечницей, а к Рите подсел улыбчивый раскованный Омар, афганец с длинными конечностями, несколько лет назад переведенный в их класс (Зеленку населяла целая колония беженцев из Афганистана).

На перемене Рита подошла к Тане, залезшей на подоконник и уткнувшейся в “Тетрис”.

– Что? – спросила Таня, не поднимая головы, увлеченно выстраивая линии на экранчике.

– Разговор есть.