Красный свет - Максим Кантор

Приказ № 270 трактовали по-разному – в годы перемен стали считать, что приказ этот предписывал судить всякого сдавшегося в плен красноармейца, а вместе с ним и членов семьи. Солженицын сообщает нам, что лагеря не вмещали жен и детей тех, кто случайно отстал от обоза, попал в плен потому, что был ранен или не смог выйти из окружения. Так сформировалось мнение, будто любой советский солдат, попавший в плен, автоматически становился подсудным на родине. Это не соответствует действительности. Речь в приказе шла только о командном составе РККА, лишь о командирах, проявлявших во время боя трусость или уклонявшихся от боя. Таких командиров предписывалось расстреливать на месте либо арестовывать, и в любом случае – отстранять от командования. Приказ предписывал арестовывать также их семьи – то есть превращал семьи командиров в заложников и понуждал даже осторожных идти в бой.

Существовал – про это все слышали – написанный вдогон 270-му приказу циркуляр беспощадного Жукова: расстреливать семьи военнослужащих, сдавшихся в плен, – но как такой циркуляр выполнять? Кто же отыщет семью плененных Ваньки и Федьки? Циркуляр Жукова ужесточал приказ 270-й до крайности – но скорее психологически: никто матерей пленных не расстреливал.

Что касается самого приказа, то он был написан ради ротации командного состава в бою – смысл приказа прост: победа важнее субординации. Приказ 270 предписывал рядовым проявлять инициативу и забирать власть у тех командиров, которые уклонялись от атак. Ничего в отношении семей рядовых сказано в приказе не было. Из одного миллиона девятисот тысяч побывавших в плену подверглись репрессиям в собственной стране триста тридцать тысяч, то есть 18 % от общего числа пленных. Это много, но это не все поголовно. Свой жестокий приказ Сталин (совместно с Ворошиловым, Тимошенко, Шапошниковым, Буденным и Жуковым) подписал 16 августа, через два месяца после начала войны – и через десять дней после того, как в плен попал его сын Яков. Сталин еще не сказал тогда своей знаменитой фразы: «Солдата на маршала не меняю» – и еще не пришла пора Потсдамской конференции, когда на вопрос, не хочет ли он осмотреть Заксенхаузен, место, где погиб сын, он ответил сдержанно: «Я сюда не по личным делам приехал». До этого разговора оставалось четыре года – а пока он мог только представлять себе, пользуясь оперсводкой и копиями допросов, которые немцы разбрасывали с самолетов, как было дело. Яков пытался организовать прорыв окружения, но солдаты и офицеры разбежались, его никто не слушал – чином не вышел; он остался один на разрытой шрапнелью поляне. Яков шел вдоль черных деревенских изб, а крестьянки говорили, что не пустят солдата ночевать, потому что гитлеровцы тогда сожгут дом. Яков стучал в двери, крестьяне не открывали – кричали сквозь дверь, чтобы убирался, иначе сдадут немцам.

Приказ № 270 был подписан для того, чтобы такой ситуации больше не повторилось – или все погибнут, или все победят, но командиру не дадут отступить: в бою у всякого солдата была возможность самому стать командиром – если командир бежит.

– Согласно приказу двести семьдесят принимаю командование, – сказал Дешков.

Никто ему не ответил. Ворочался в снегу Коконов, искал кобуру, а кобура была прижата к снегу его полным телом.

И тогда в тишине сказал майор Мырясин:

– Слушаюсь, товарищ капитан.

– Измена! – это крикнул Панчиков, так громко крикнул, что далекие конники повернули головы. – Измена, товарищ полковник! Он у меня на мушке!

Панчиков держал в руке пистолет, целил в Дешкова.

И опять на тридцать секунд наступила тишина. Потом лязгнул взведенный курок карабина.

– Руки в гору, – сказал кавалерист Додонов, потом добавил, уже обращаясь к Дешкову: – Ты посторонись, командир, я мародера кончу.

– Не стреляй, – сказал ему Дешков.

Он вынул шашку и рубанул Панчикова под шею, разрубил ключицу. Панчиков упал, и Дешков далеко отбросил сапогом его пистолет, чтобы в агонии Панчиков не дотянулся. Потом Дешков повернулся к Коконову, рубанул комиссара по руке, отрубил кисть. Тела дергались на снегу, люди умирали, а Дешков уже сел в седло и проехал вперед. Офицеры ехали за ним.

– В атаку с нами пойдешь, – сказал Дешков Клименюку, – кровью предательство смоешь. Но оружия я тебе не дам. Так умрешь. Но в седле.

Тот ничего не ответил, впрочем, Дешков и не ждал ответа.

От Середы шла равномерная канонада – они просто не слушали ее раньше; бой шел уже пять минут. Перед ними лежало черное ночное снежное поле.

– Все по графику, командир, – сказал Мырясин, – пора выступать. Что про снег думаешь?

– Наст толстый, – сказал Дешков тихим голосом, – сантиметров двадцать. Должны пройти.

– Кривошапка заждался, поди.

– Вовремя будем, – сказал Дешков, – пройдем Середу и выйдем на Гжатск. А там и Сычевка.

Дешков выехал вперед, склонился к шее кобылы, зашептал ей в ухо: «Давай, Ласочка моя». И кобыла Ласка кивнула. Потом все уже знали, что командир никогда не встает на стременах перед атакой, но напротив: сгибается к шее лошади.

– Слушай мою команду, – тихо сказал Дешков, и все конники его услышали. По морозному полю голос разносился хорошо. – Стрелять в упор, пленных не брать. В атаку – аллюр три креста – марш!

И черная масса кавалерии хлынула через черное поле.