Покуда я тебя не обрету - Джон Ирвинг

– Ламбрехт, черт побери, ты что, читать не умеешь? – спросил Хеллер. – Это же два слова! «Ниже» и «нуля», с ударением на «я»! Когда температура падает ниже нуля, грунтовые воды замерзают и дорожное покрытие вспучивается! Образуются колдобины, понимаешь, колдобины, дубина ты стоеросовая!

– Так, Хеллер, поздравляю, ты наболтал на полтора штрафных балла – стоп, поправка, на два, – сказал тренер Клум (он только притворялся спящим). – Полбалла за «черт побери», полбалла за «стоеросовая» и целый балл за «дубина». Нет, Майк, пойми меня правильно, ты верно охарактеризовал Ламбрехта, он в самом деле дубина, но, к несчастью, «дубина» – уничижительное слово, и ты прекрасно это знаешь.

– Вот говно! – сказал Хеллер.

– Два с половиной балла, – сказал тренер Клум.

– Так, значит, никаких ниженулей не бывает, а просто вода замерзает и образуются колдобины? – спросил Ламбрехт.

– У вас что, в Аризоне не бывает морозов? – полюбопытствовал Джек.

– Ну, кое-где случаются, – сказал Ламбрехт, – но у нас нет таких дорожных знаков. И ниженули у нас тоже не водятся…

– Ламбрехт, я сейчас обосрусь! – возопил Хеллер.

– Три балла, – объявил новый счет тренер Клум. – Майк, тебе явно не везет сегодня.

– На моей памяти Хеллеру вообще ни разу не везло, – сказал Джек. В этом месяце у него не было штрафных баллов, он вполне мог позволить себе заработать один.

К его удивлению, тренер Клум сказал:

– Бернс, поздравляю тебя, ты заработал сразу два штрафных балла. Во-первых, ты унизил Хеллера тем, что привлек чрезмерное внимание к его неудачливости, но, во-вторых, ранее ты унизил и Ламбрехта, свысока отнесясь к его интеллектуальным способностям и решив посмеяться над ним, поддержав его в иллюзии, что на свете существуют ниженули, живые существа невысокого роста с глазами…

– И еще со сраной шкурой цвета дорожного покрытия! – перебил тренера Ламбрехт.

– Ламбрехт, поздравляю и тебя, на твоем счету полбалла.

Они катили по просторам штата Род-Айленд, а может, штата Массачусетс. До Мэна еще долго, думал Джек; как же я обожаю эти ночи в автобусе! Он снова включил фонарь и вернулся к заучиванию длиннющего стихотворения «Дуврский пляж».

– Море сегодня спокойно, – произнес он вслух, решив, что должен известить всех о смене темы.

– Бернс, будь добр, оставь это для вечера драмы, – сказал тренер Клум. – Учи стихи про себя, пожалуйста.

Тренер Клум был отличный малый, но манеру Джека стравливать жидкость из ушей считал жеманством. Майк Хеллер как-то обозвал Джека за это же «девчонкой»; тренер Клум немедленно начислил Хеллеру штрафной балл за унизительное слово, но мало этого – как только Майк заработал очередное распухшее ухо, приказал стравить ему жидкость.

– Ну, Майк, скажи, больно? – спросил тренер Клум тяжеловеса, пока тому высасывали шприцем лимфу.

– А то, еще как!

– Ну, в таком случае ты, наверное, согласишься, что Бернса никак нельзя назвать «девчонкой»? Он ведь проходит эту болезненную процедуру каждый раз, причем добровольно. Так что он, возможно, ведет себя жеманно, но девчонкой его никак нельзя назвать.

– Хорошо, пусть будет жеманным! – взвыл от боли Хеллер.

– Ты совершенно прав, Майк, но, к сожалению, это слово уничижительное, поэтому на, держи еще один штрафной балл.

Однажды ночью в автобусе заснули все, кроме Джека и тренера Клума, и мальчик завел с борцом философский разговор.

– Я хочу стать актером, – сказал Джек. – А для актера желание иметь нормальные уши – не жеманство, согласитесь, а профессиональная необходимость. Так что, видите, я руководствуюсь исключительно практическими соображениями.

– Ммм, – сказал тренер Клум. Наверное, он на самом деле спит, подумал Джек. Нет, тот просто обдумывал услышанное.

– Я бы так тебе ответил, Джек. Если ты и в самом деле станешь кинозвездой, я буду всем и каждому говорить, что ты был самым практичным борцом из всех, что мне выпало счастье тренировать.

– Понимаю вас, но если я не стану кинозвездой…

– Ну, Джек, весь смысл предприятия в том, чтобы все-таки ею стать, не правда ли? Если же тебе это не удастся, я буду говорить, что никогда не тренировал такого жеманного борца, как Джек Бернс.

– Спорим, что вам придется говорить первое?

– О чем ты, Джек?

– Спорю с вами на доллар, что стану актером.

– Давай так, Джек, – поскольку нас никто не слышит, я притворюсь, что ты этого не говорил.

Это все школьная философия – если бы Джек слушал мистера Рэмзи внимательно (а тот прочел школьное руководство от корки до корки), он бы знал, что в Реддинге запрещены любые виды азартных игр. Джек закрыл глаза и попытался уснуть, но тренер Клум шепнул ему во тьме автобуса:

– Запомни мои слова хорошенько, Джек. Если бы меня попросили – не на спор, а просто так – угадать твое будущее, я бы сказал, что ты обязательно станешь первым номером. Не знаю, в каком виде деятельности, но обязательно первым номером.

– Можете не сомневаться, – ответил Джек.

Вот так и прошли четыре года Джека в Реддинге. К его удивлению и к еще большему удивлению Эммы (не говоря уже об Алисе и миссис Оустлер, которые вовсе пребывали в полном шоке), Джек по уши влюбился в эту школу. Она стала для него тем, чем такие школы и становятся обычно для многих-многих мальчиков: сначала ты отправляешься вроде бы в никуда, в чужую страну, и везешь с собой свои несчастья и волнения, и вдруг, словно по мановению волшебной палочки, понимаешь, что нашел свое место, что там ты – свой. До Реддинга Джек Бернс не чувствовал себя своим нигде.