Любожид - Эдуард Тополь

Но теперь – все! Вот его первая Книга. Пусть другие везут на Запад фотоаппараты и коралловые ожерелья, мельхиоровые вилки и картины – он повезет свою Книгу. А там – посмотрим! – храбрился Рубинчик…

Тяжелые московские снежинки таяли в белом огне его маленького костра; никто, ни один из соседей-автовладельцев, не обращал на него никакого внимания; и Рубинчик мирно и спокойно сжег все шесть тетрадей своей объемистой рукописи. А пепел размешал и выкинул по соседству, в мусорную бочку, мысленно спросив себя с иронической усмешкой: «Ну, как самочувствие, товарищ Гоголь?» И действительно, было что-то уж слишком, до обидного будничное в том, как сгорела его рукопись – на куске ржавого железа, в грязном гараже, на глазах у равнодушных московских обывателей. Ну да черт с ними! – сказал себе Рубинчик. Гори они все голубым огнем!

Он вытащил сапожную щетку из тисков, аккуратно скатал со шва еще мягкие крохи столярного клея и кисточкой с лаком залачил этот шов. Прибрал в гараже, подождал, пока лак чуть высохнет, положил щетку на сиденье в машину и, закрыв гараж, с легким сердцем поехал в центр Москвы, в Елисеевский магазин, добывать детям на завтра в дорогу что-нибудь вкусное. Пусть Неля твердит, что «из-за этой проклятой книги» он совсем забыл о детях, он докажет ей, что это не так…

Впрочем, с пустыми руками в Елисеевский соваться не следовало, за просто так там можно купить только любительскую колбасу по два двадцать и карамель – да и то в очереди. Поэтому сначала Рубинчик заехал на Суворовский бульвар, в Дом журналиста. Он уже давно не появлялся в ресторане или пивном баре Дома журналиста по вечерам, чтобы не нарваться на какого-нибудь очередного Красильщикова, но он периодически заскакивал сюда днем на несколько минут и с одной целью – купить билеты на какое-нибудь закрытое «культурное мероприятие». Вот и сейчас он предъявил в кассу свой членский билет Союза журналистов, купил два билета на завтрашнюю премьеру какого-то французского фильма и еще два – на воскресное шоу «У нас в гостях Дом моделей. Моды Славы Зайцева!». Конечно, его так и подмывало спуститься в пивной бар и выпить на прощанье хоть кружку чешского пива с редкими в Москве, но доступными тут, в ДЖ, раками. Но Рубинчик одернул себя: «Некогда, в Вене выпью!»

В два часа дня он был на улице Горького. Было еще светло, но как-то по-зимнему серое и снежно-серое небо, казалось, совсем уже опустилось на крыши домов, как затасканная солдатская шапка на лоб новобранца.

Приткнув машину к грязному сугробу, Рубинчик сунул в портфель столь драгоценную теперь обувную щетку и вошел в Елисеевский. Впрочем, «вошел» – не то слово. Два встречных потока людей, рыщущих по городу в поисках дефицитных продуктов: кофе, фруктов, тех же венгерских кур, финского сервелата и т.д. – встречались в узких дверях магазина, как две вражеские армии, и, завихряясь, таранами пробивали друг друга – одни наружу, из магазина, а другие – внутрь. Ввинтившись с очередным таким тараном в правый торговый зал, Рубинчик оказался сдавленным сразу тремя толпами, окружившими отдел колбас, ликероводочный и кондитерский. В колбасном была только любительская и московская колбаса да сосиски свиные второй категории, в ликероводочном выбор был роскошный – от кубинского вермута до венгерского токая, но очередь эти импортные «чернила» презирала и расхватывала только водку «Московскую», а в кондитерском в преддверии праздника Октябрьской Революции «выбросили» польские шоколадные наборы в немыслимо красивых коробках.

Но Рубинчик не стал ни в одну из очередей, а пробился сквозь толпу в глубину магазина, к двери с табличкой: «Посторонним вход воспрещен». Сразу за этой дверью была лестница вниз, в подвальные склады, а под лестницей находилась комнатка дежурного администратора, и к этой комнатке еще с лестницы стояла очередь так называемых левых, или блатных, покупателей. Они разительно отличались от тех, кто толпился в торговом зале. На них были импортные дубленки, кожаные и замшевые пальто, модные кожаные сапожки до колен и прочий импорт. То была новая московская буржуазия – парикмахерши, адвокаты, портнихи, спортсмены-олимпийцы, продавцы галантерейных и обувных магазинов, гостиничные администраторы и т.п. А приглядевшись, вы могли обнаружить среди них и балерину Большого театра, и кинозвезду средней величины, и хозяина «ямы» Лопахина. Все они несли вниз, администратору, что каждый мог – от бельгийских сапог на меху до автомобильных запчастей. И когда подошла очередь Рубинчика, он, войдя в комнатушку администратора, сказал светски:

– Катюша, здрасти, как поживаете?

Катя, полная администраторша лет тридцати трех, не то любовница, не то племянница соседа Рубинчика по прежней квартире в Филях, вскинула на него пустые глаза:

– А, Лев Михайлович! Здравствуйте.

– Катя, завтра у нас в ДЖ французский фильм, а в воскресенье показ новых мод, Слава Зайцев. Я подумал, что вам это будет интересно… – И он положил ей на стол только что купленные в ДЖ билеты.

– О, спасибо! – сказала Катюша. – Сколько я вам должна?

– Да что вы, Катя! Это же пригласительные билеты. Бесплатно.

– Ну спасибо. – Она спрятала билеты в стол и положила перед собой лист бумаги. – Что будете брать?

– А что есть? – Рубинчик не был уверен, что Катя пойдет в ДЖ, но билеты ей пригодятся – для дантиста, автомеханика, начальника ЖЭКа…

– Да все есть. Вам мясо, рыбу? Или и то и другое?

– Мне, вы знаете, Катя, в дорогу. Я в отпуск еду, с семьей…

Катя посмотрела на него внимательным, долгим взглядом. Вздохнула и стала писать не спрашивая.

– Икру черную – могу дать три банки, не больше. Сервелат – советую взять четыре палки, это не портится. Еще буженину польскую – полкило. Купаты в банках и рулет телячий – по две штуки, больше не могу, это у нас осталось от буфета в Кремлевском Дворце. Рыбу возьмите копченую. Что еще? Мандарины? Яблоки? Шампанское?

– Если можно… – сказал Рубинчик.

Катя быстро протрещала на арифмометре весь столбец цен, который был в ее списке, написала на клочке бумаги общую сумму – 87 рублей 46 копеек – и сказала Рубинчику:

– Заплатите в кассу и отдайте чек в отдел расфасовки.

– Я знаю, Катя. Спасибо.

Он уже повернулся уйти, но она вдруг сказала:

– Лев Михайлович!

– Да, Катя?

– Разве вам у нас плохо было? Вы же все имели…

Рубинчик посмотрел ей в глаза. В ее глазах не было ни издевки, ни партийного презрения к очередному «предателю Родины». А только – укор.

– Катя, у тебя папа жив? – спросил он.

– Да, конечно…

– А мама?

– Да. А почему вы спрашиваете?

– А мои все погибли на этой земле, и все равно даже ты считаешь, что я тут живу у вас. Не у себя. Понимаешь?

– Ну, это я так сказала, случайно, – смутилась она. – Я не имела в виду…

– Имела, Катя.

– Хорошо, имела! – обозлилась она. – Ну и что? Там – война, арабы, наркотики, безработица! Вы что – вы не смотрите телевизор? Как можно везти туда детей?