Сговор остолопов - Джон Кеннеди Тул

— Я вас умоляю. Только не надо мне устраивать еще одну истерику. Вы сместите все мысли, что формируются у меня в уме в связи с предстоящей лекцией.

— Вернись сичас же к себе в комнату, мальчик. — Миссис Райлли начала колотить Игнациуса по рукам. — Сичас же вернись к себе. Я тут не шутки с тобой шучу. Какой стыд и срам же ж на мою голову.

— Господи Боже мой! Мамаша, немедленно прекратите. Я буду не в состоянии произнести речь.

— И что это за речи ты пронзосить собираииси, а? Куда это ты собрался, Игнациус? Скажи ж мне сичас же ж! — Миссис Райлли несильно шлепнула Игнациуса по физиономии. — Ты никуда из дому не выйдешь, самашетший.

— О, мой Бог, да вы совсем спятили! Отойдите от меня сей же момент! Надеюсь, вы заметили тот ятаган, что пришпилен к моей униформе.

Ладонь матери попала Игнациусу по носу; второй удар пришелся прямо в глаз. Переваливаясь с ноги на ногу, Игнациус пробежал прихожую, рванул настежь дверные ставни и выскочил во двор.

— Сичас же вернись в дом, — орала ему вслед миссис Райлли. — Ты никуда не пойдешь, Игнациус.

— Готов спорить, что вы не кинетесь за мною в погоню в этой своей изодранной сорочке! — с вызовом ответил Игнациус и дерзко высунул массивный розовый язык.

— Вернись суда, Игнациус!

— Эй, а ну прекращайте, вы! — заорала из-за своих передних ставень мисс Энни. — Все нервы мне к черту измотали.

— Вы поглядите тока на Игнациуса! — крикнула ей миссис Райлли. — Ну какой ужыс, а?

Игнациус махал матери ручкой с кирпичного тротуара, а серьга его ловила лучи уличного фонаря.

— Игнациус, ну иди же ж суда, будь хорошим мальчиком, — взмолилась миссис Райлли.

— У меня уже голыва раскалываицца от свиста этого проклитущщего почтальёна, — громко пригрозила мисс Энни. — Я щас буквально через минуту полицаям позвоню.

— Игнациус! — взорвалась миссис Райлли, но уже было слишком поздно. Из-за угла появилось такси. Игнациус махнул ему как раз в тот момент, когда мать, позабыв о стыде и позоре изодранной ночнушки, выскочила на обочину. Игнациус захлопнул заднюю дверцу, едва не прищемив материнскую свекольную прическу, и рявкнул таксисту адрес. Он тыкал в руки матери абордажной саблей, приказывая водителю трогаться с места немедленно. Такси рвануло, из-под колес полетел мелкий гравий, больно жаля ноги миссис Райлли сквозь лохмотья сорочки из искусственного шелка. Еще какое-то мгновение она следила за красными габаритными фонарями удалявшейся машины, а потом бросилась назад в дом звонить Санте.

— На маскарад собрался, приятель? — спросил таксист, когда они свернули на проспект Св. Чарлза.

— Смотрите, куда едете, и отвечайте только когда к вам обращаются, — громыхнул Игнациус.

За оставшуюся поездку водитель не произнес больше ни слова, зато Игнациус громко репетировал свою речь на заднем сиденье, стуча о спинку переднего абордажной саблей, чтобы подчеркнуть значимость ключевых моментов.

На улице Св. Петра он вышел и первым делом услышал шум: невнятное, однако исступленное пение и смех доносились из трехэтажного оштукатуренного особняка. Какой-то зажиточный француз построил его в конце 1700-х годов, чтобы разместить в нем все свое хозяйство: жену, детей и старых дев— tantes [Тетушек (фр.)]. Tantes хранились на чердаке вместе с иной избыточной и непривлекательной мебелью, а из двух крохотных слуховых окон они могли наблюдать ту небольшую порцию мира, которая, как они полагали, только и существовала за пределами их собственного monde [Мира (фр.)] клеветнических сплетен, вышивки и циклических переборов четок. Однако рука профессионального декоратора изгнала всех духов французской буржуазии, которые еще могли населять толстые кирпичные стены особняка. Экстерьер был выкрашен в яркий канареечный цвет; газовые горелки в репродукциях латунных светильников, установленных по обе стороны подъездной дорожки, мягко мигали, и их янтарные язычки пламени дрожали, отражаясь в черной эмали ворот и ставень. На брусчатке под светильниками стояли старые кадки с плантаций, из которых тянули свои отточенные стилеты испанские юкки.

Игнациус остановился перед особняком и обозрел его с крайней неприязнью. Его изжелта-небесный взор осудил блистательный фасад. Нос его взбунтовался против весьма ощутимого запаха свежей эмали. Его уши съежились от этого бедлама пения, гогота и хихиканья, имевшего место за сдвинутыми ставнями из лакированной кожи.

Брюзгливо прочистив горло, он осмотрел три дверных звонка из желтой меди и три маленькие белые карточки над каждым:

Билли Трюхард

Рауль Фрэйль -3А

Фрида Клаб Бетти

Бампер Лиз Стил -2А

Дориан Грин -1А

Он ткнул пальцем в нижний и стал ждать. Неистовство за ставнями умерилось лишь ненамного. Где-то открылась дверь, и по дорожке к воротам подошел Дориан Грин.

— Ох, дорогуша ж вы мой, — произнес он, когда разглядел, кто стоит на тротуаре. — Ну куда же вы запропастились? Боюсь, что наш первый митинг немного выходит из-под контроля. Я безуспешно попробовал раз-другой призвать сборище к порядку, но чувства, очевидно, довольно-таки воспламенились.

— Я надеюсь, вы не совершили ничего, чтобы остудить их моральный дух, — сурово произнес Игнациус, нетерпеливо постукивая абордажной саблей по чугунным воротам. Несколько сердито он подметил, что Дориан идет к нему как-то нестойко; не этого он ожидал.

— О, какая тусовка! — воскликнул Дориан, отворяя ворота. — Все просто отвязываются как могут.

Дориан резво и несогласованно изобразил пантомимой происходящее.

— О, мой Бог! — произнес Игнациус. — Прекратите эту отвратительную непристойность.

— Несколько человек совершенно погубят себя после этого вечера. Наутро случится массовый исход в Мехико. Но Мехико ведь — такой дикий город.

— Я весьма надеюсь, что никто не попытался навязать сборищу никаких милитаристских резолюций.

— Ой, мамочки же ж, нет.

— Это успокоительно слышать. Одному Господу известно, с какой оппозицией нам придется столкнуться уже в самом начале. У нас может оказаться «пятая колонна». Что-то могло просочиться в военно-промышленный комплекс нации и, собственно говоря, всего мира.

— Ну пойдемте же, Цыганская Царица, заходите.

Шагая по дорожке, Игнациус сказал:

— Этот особняк отвратно вычурен. — Он взглянул на пастельные светильники, таившиеся за пальмами вдоль стен. — Кто несет ответственность за этот архитектурный аборт?

— Я, разумеется, Мадьярская Дева. Я — владелец здания.

— Мне следовало догадаться. Могу я осведомиться, откуда поступают деньги на содержание этой вашей декадентской причуды?

— От моей дражайшей семьи, засевшей в овсах, — вздохнул Дориан. — Они шлют мне крупные чеки каждый месяц. Взамен я просто гарантирую им, что буду держаться подальше от Небраски. Я покинул ее, как вы понимаете, под пологом несколько сгустившихся туч. Вся эта пшеница, эти бескрайние просторы равнин. Даже не могу вам передать, насколько все это меня угнетало. Если кто и романтизировал это, так только Грант Вуд [Американский художник (1892-1942), известный преимущественно картинами из жизни Среднего Запада.]. Я съездил на Восток поучиться в колледже, а потом приехал сюда. О, Новый Орлеан — это такая свобода.