Бета-самец - Денис Гуцко

Топилин решил выбираться из «Яблоневых зорь» в ближайшие дни. Решил: обойдется пока без нового смысла. К горячей ванне и удобной постели — достаточно пока этого. Смысл подоспеет попозже.

Подсчитал деньги на счетах, полистал газеты с объявлениями о продаже домовладений. Финансов набиралось достаточно, чтобы открыть небольшое дело, — причем не особенно ужимаясь. Парикмахерскую или СТО на два-три рабочих места. На южном выезде из города недорогие участки — а трафик будь здоров. Или магазинчик продуктовый в каком-нибудь спальном районе. Чтобы не дразнить Литвиновых, можно оформить все на мать: хоть какая-то маскировка на первое время.

— Вика! Викуся! — доносится откуда-то снизу звучный молодой крик.

Наверное, новенькая, не усвоила пока, что в клинике запрещено кричать.

Внизу украшена одна из синих елей, скромно и неброско: светящаяся верхушка, несколько крупных шаров. В помещениях еще строже: пластмассовые елочки на постах у медсестер и немного мишуры в вестибюле. Доктор Хорватов считает, что пациентов хоть и нужно ограждать от новогодней лихорадки, но до известного предела: полный запрет блестяшек и мишуры может привести к обратному эффекту, спровоцировать беспокойство, чувство утраты.

— Викуся, ну ты идешь? — послышалось в соседней палате, которую проветривали для нового пациента.

Хлопнула расправляемая простыня, загудел пылесос.

Со стороны птичьей вольеры появилась Марина Никитична — ходила в соседний корпус повидаться со знакомыми врачами.

Сердце кольнуло нежностью. Давно не видел мать вот так, издалека. Издалека больше родных мелочей: походка все такая же размеренная, отец говорил «каллиграфическая»; правый локоть при ходьбе слегка согнут; схватила себя за мочку уха — задумалась. Опустевшую на зиму вольеру пронизывали тонкие сосульки — застывший ледяной душ. Проходя там час назад, Топилин остановился, полюбовался ледяной причудой. Вот и Марина Никитична остановилась, полюбовалась.

Вышедшая из боковой двери женщина в медицинском халате окликнула ее. Радостно бросились друг к дружке. Сошлись на главной аллее. Марина Никитична — кумир здешнего медперсонала. Родственники в клинике редко задерживаются хотя бы на сутки. Заведение дорогое, и те, кому оно по карману, на персональных сиделках не экономят. Никто, кроме Марины Никитичны, не остается с больным от поступления до выписки.

Заметив сына у окна, указала в его сторону: выбрался навестить, с Зиной остался один, пока я отлучилась. Женщина в халате помахала Топилину рукой. Он ответил.

Открылась дверь в палату.

— Здравствуйте, моя дорогая. Уже получше, как я погляжу. Да? Уже получше.

Лечащий врач, Андрей Эдуардович. Пришел на осмотр.

— Здравствуйте, мой дорогой, — приветствовал он Топилина. — Как поживаете?

Так и слышалось продолжение: «Уже получше, да? Уже получше».

Андрей Эдуардович со всеми, больными и здоровыми, общается одинаково — как с детсадовскими «зайчиками» и «ласточками». Настолько одинаково, что Топилину хочется подмигнуть: доктор, да хватит, я же свой.

— Спасибо, Андрей Эдуардович, потихоньку. У вас как?

Врач развел руками и громко, с присвистом, вздохнул:

— Трудимся, дорогой мой, трудимся.

Хлопнул себя по животу.

— Как спалось сегодня? — обратился доктор к Зинаиде. — Лучше?

Та в ответ лишь приподняла брови, собрав лоб гармошкой.

— Вот и хорошо. Отлично.

Уточнив у врача, сколько времени он собирается пробыть с больной, попросив прислать к ней кого-нибудь, когда будет уходить, Топилин оделся и отправился вниз. Марину Никитичну встретил на лестнице.

— У нее сейчас Андрей. Я прогуляться хочу. Пойдем?

— Ой…

— Он медсестру пришлет, когда закончит. Пойдем.

— Я платок захвачу. Там свежо.

Подождал ее тут же, на лестнице, разглядывая монументальный портрет Хорватова, залепивший окно на площадке между холлом и первым этажом. Этот грудной портрет пожилого водянистого человека, с веками, тугими, как бурдюки, с оттопыренными мохнатыми бровями, обладал и полным внешним сходством, и дрянной характер доктора передавал вполне. Не то что Сережины фотографии портных. Зато фотопортреты, бесстыже приукрасившие реальность, не вызывали того чувства неловкости, которое переживал Топилин, рассматривая двухметровое лицо доктора Хорватова в клинике доктора Хорватова. «Неужели блестящий врач, профессор психиатрии, не понимает, как это чудовищно неуместно», — думал Топилин и каждый раз с тупым постоянством вспоминал газетные вырезки, украшавшие стены министерского кабинета Литвинова-старшего: репортаж из «Южной панорамы», который сообщал, что «Великий Князь Павел Александрович, следуя проездом через Любореченск, поприветствовал собравшуюся на перроне публику из окна своего вагона», передовица «Строительного вестника», живописавшая торжественную встречу второго секретаря областного комитета КП(б) Украины, Щетинина С.Н., прибывшего в Любореченск с рабочим визитом.

Антон разыскал его на прошлой неделе, прислал ему эсэмэс на новый номер — нашлись, стало быть, нужные каналы: «Саша, зла не держу. Приходи, поговорим». Предложение томило соблазном: «А может, не нужно рубить с плеча? Может, есть варианты?»

Рука Марины Никитичны втиснулась ему под локоть, повозилась там, устраиваясь поудобней.

— Идем?

В холле мужчина в расстегнутом пальто, с шапкой в руке, не отрываясь от листка бумаги, по которому водила пальцем медрегистратор за стойкой, слушал распорядок дня и правила посещений и повторял глухо: «Угу. Да. Угу». На диванчике у стены любознательный мальчик лет двенадцати вертел головой и о чем-то шепотом спрашивал мать, которая из последних сил пыталась сдержать слезы.

Марина Никитична замедлила шаг, поотстала немного: стеснялась идти с сыном под руку мимо заплаканной женщины, привезшей сюда своего мальчугана.

Они отправились в противоположную от вольеры сторону, вглубь пустынной аллеи. Когда вошли под деревья, Марина Никитична произнесла негромко:

— «Жизнь вернулась так же беспричинно, как когда-то странно прервалась».

Топилин улыбнулся. Почему-то мать выбрала именно эти стихи, именно эти строчки Пастернака. Она и раньше, случалось, так делала: прочитывала не все стихотворение, а только кусочек: строфу, пару строк. Чтобы сын сам вспоминал остальное.

— Помнишь?

— Наизусть уже нет, — признался он.

— Это ничего, вспомнишь, — и прочитала еще немного. — «Я на той же улице старинной, как тогда, в тот летний день и час».

«Вечером почитаю», — подумал Топилин, и она сказала:

— Вечером почитаешь.

Ощущение детства — явственное, как ее рука, покоящаяся в сгибе его локтя, — переполняло Топилина. Вот они идут вдоль притихших деревьев, мама говорит то, о чем он сам только что подумал, — и он ни капли не удивляется: так уж устроен этот мир, пронизанный ею насквозь.