Кто вам сказал, что вы живы? Психофилософский роман - Андрей Максимов

Люди кажутся ей огромными и страшными типа монстрами, способными в любой момент сделать с ней что угодно…

Я увидел, как надо мной опускается гигантская рука, хватает меня и куда-нибудь переносит. Ужас!

Мне стало ужасно жаль мою Лягу…

Я четко врубился, что почему-то привязался к этому глазастому существу. Она совсем не казалась мне скользкой и противной.

Если бы она погибла в диванных пружинах, я бы сильно расстроился…

С кухни доносился вкусный запах блинов.

Я осторожно взял Лягу. Она не сопротивлялась. Удивительное дело: почему-то она не сопротивлялась никогда, словно не ожидала от меня ничего плохого.

Так же осторожно опустил ее в аквариум и пошел на кухню: хотелось пожрать.

В дыму и чаду стояла мама и жарила блины сразу на трех сковородках.

– Мам, зачем столько? – ахнул я.

– А как же! Класс ваш – целая орава. Да еще ваши американские друзья. Надо же, чтобы всем хватило!

Я поцеловал маму в макушку.

Мне стало неловко за свою шутку, но отступать было некуда. Придется завтра потрясти одноклассников. Надо еще придумать, как объяснить, чего это я вдруг приперся с блинами.

– Много не ешь, – буркнула мама, увидев, как я схватил блин. – Другим не достанется. Надо всегда думать о других.

Меня воспитывают все и всегда. Постоянно. Нет и не может быть такой ситуации в жизни, чтобы взрослые не использовали ее для воспитания подрастающих придурков, то есть нас. Я уже привык к этому, но все равно иногда жутко раздражает.

Какая же это жесть: утро!

Когда надо подняться, глядя в грязную утреннюю пустоту, и постепенно въехать в то, что, кроме пустоты, тебя в ближайшем будущем не ожидает ровно ничего.

Я поднялся, не открывая глаз. Подошел к аквариуму. Это теперь стало утренней привычкой.

Ляга сидела на островке и пялила на меня свои глазищи.

Не знаю, может, у лягушек есть какие-нибудь биологические часы, но мне приятно было думать, что Ляга специально ждет меня, чтобы поздороваться.

– Привет, Ляга! – сказал я и пошел на кухню.

Там стояли две кастрюли с блинами, накрытые пледом и одеялом.

Рядом лежала записка: «Блины постарайся согреть. Вот тебе деньги – купи обязательно сметаны, а то американские друзья не распознают вкус. Целую. Мама».

Мне опять стало стыдно. И мысль о том, что можно просто выкинуть блины на помойку, едва возникнув, тут же испарилась в моем мозгу.

Я взял два огромных пакета, положил в них кастрюли, и, грохоча всем этим, честно пошел в магазин за сметаной. Идея присвоить себе «сметанные» деньги, разумеется, возникла, но я ее отогнал.

Первым уроком была алгебра, и это облегчало дело.

Учительница алгебры Серафима Ильинична была еще совсем молодая девушка, которая изо всех сил старалась делать вид, будто любит нас. Видимо, она решила найти путь в наши сердца через любовь. Однако алгебра от этого интересней не становилась.

Серафима Ильинична честно старалась не быть злыдней, иногда, правда, срывалась. Те ребята, кто решил поступать в математические вузы, говорили, что она нормально врубается в предмет. Остальных это просто не касалось.

Я дождался, пока все, включая Серафиму, войдут в класс, решительно влетел, поставил обе кастрюли на учительский стол, произнес веско:

– Серафима Ильинична, разрешите? У меня важное сообщение, – и, не дожидаясь ее ответа, продолжил: – Уважаемая Серафима Ильинична! Дорогие френды, коллеги, дамы и господа!

Класс сидел тихо и настороженно. Никто даже не хихикнул.

Серафима Ильинична отошла к окну и смотрела на меня взглядом, полным тревоги и безнадежной тоски одновременно.

– Мы христианская страна, – заявил я авторитетно. – Все знают, что весной бывает Масленица, когда христиане едят блины. Но! Но! Но! Мы христианской страной были не всегда. Раньше мы были язычниками…

– Кем? – спросил со своего места лопоухий Сашка, который всегда занимался только тем, что продавал и покупал. И больше его не интересовало ничего.

На него зашикали. Всем было интересно, что случится дальше. Во всяком случае, куда более интересно, чем слушать какую-нибудь математическую ерунду.

– Язычниками. Людьми, которые поклонялись богу Солнца. И вот у них тоже был свой праздник, на который они пекли блины. Ведь что такое блин, если вдуматься? Это маленькое солнце! Вот они их и пекли.

С первой парты, конечно же, выступила отличница Ленка – как же без нее? Ленка никогда не упустит случая выпендриться и показать, что она круче всех.

– Где они муку-то брали, язычники эти? – язвительно спросила она.

Но если я начал – меня уже так просто не остановить.

И я сказал уверенно:

– На мельницах. – И повторил еще раз: – Да! Мельницы были изобретены при язычниках. Это известно всем. Но не суть. И вот сегодня как раз языческая Масленица, так сказать. Серафима Ильинична, сейчас, как известно, особое внимание уделяется патриотическому воспитанию молодежи, то есть нас. И я лично считаю, что в деле патриотического воспитания молодежи очень важно вспомнить праздники наших далеких предков. А потому я вместе со своей замечательной мамой испек этих блинов…

– Эти блины, – автоматически поправила меня Серафима Ильинична.

Она явно находилась в состоянии ужаса.

Я продолжал:

– И, с точки зрения патриотического воспитания, мы должны их немедленно съесть, чтобы запомнить, как праздновали языческую Масленицу наши далекие предки.

– Петров, вы срываете мне у… – начала Серафима.

Но было, конечно, поздно: все бросились есть блины.

– Стойте! – крикнул я. – Стойте, подлые!

Все замерли.

– Одну секунду подождите, голодные люди, – попросил я.

После чего вынул из рюкзака тетрадку, положил на нее аккуратно три блина и преподнес их Серафиме Ильиничне со словами:

– Серафима Ильинична, вы напрасно расстраиваетесь. Мы сейчас все съедим и с утроенной энергией примемся за математику.

– Ага… – Подтвердили все. – Мы быстро!

И бросились на блины.

Серафима Ильинична взяла блин и произнесла задумчиво:

– То, что ты все это придумал, Петров, я понимаю – не дура. Но зачем? Это ж какой труд – столько блинов испечь!

– Патриотическое воспитание, Серафима Ильинична. Чего не сделаешь…

Серафима посмотрела на меня зло. К сожалению, она была умной женщиной.

– Вы понимаете, Петров, что я должна буду доложить об этом случае директору?

Я улыбнулся: