Божьи дела - Семен Злотников

Домой я попал поздно ночью, почти под утро.

Машенька с Митей в обнимку сладко посапывали в нашей постели.

Никак не получается ей внушить, что наш мальчик уже мужчина (маленький, но мужчина!) и пора бы уже держаться от него на расстоянии.

Но, впрочем, будить их не стал и, тихонечко притворив дверь в спальню, уныло побрел на кухню.

Болели глаза, во рту было горько и сухо.

Я пил минеральную воду из двухлитровой пластиковой бутылки, обливаясь и захлебываясь, пока не почувствовал, что тону.

С мокрым от слез и воды лицом, без единой мысли в голове, я одиноко стоял посреди кухни и тупо разглядывал Митины разноцветные каракули на стенах (наш мальчик любил рисовать, и, понятное дело, полы, стены и двери жилища служили ему полотном!).

Трудно сказать, сколько времени я провел в бессознательном созерцании милой и незамысловатой детской мазни.

Постепенно, по мере сосредоточения, сквозь живописный хаос у меня на глазах отчетливо проступал до боли знакомый сюжет: в центре картины, на фоне перевернутых гор, бурных рек, утекающих в небо, бессмысленного нагромождения труб, мостов, рельс, дорог, домов и мусорных завихрений, большой человечек занес страшный нож над маленьким человечком…

Я решил, что схожу с ума: ведь я ничего этого раньше не видел!

И где прежде были мои глаза?

Как прозревший слепой, я изумленно разглядывал живописное творение трехлетнего младенца (ровно столько было Мите, когда он, смешно приседая и подпрыгивая, скоренько чиркал и малевал по стене!) и поражался его невероятной сложности и совершенству: великое множество несовместимых, казалось, и невозможных вещей странно сосуществовали и необъяснимо тревожили.

Я с ужасом вдруг сопоставил: почти в то же самое время мною задумывался роман «Спасение»…

Мне сделалось душно и тошно.

Кинуло в жар.

По всему получалось, что он что-то знал (или даже предвидел!)…

Как по наитию, я со всех ног устремился в спальню, подхватил Митю и побежал с ним на руках обратно на кухню.

– Так значит, ты знал? – кричал я, истерически колотя кулаком по разрисованной стене. – Тогда объясни, что именно ты знал?..

Мой бедный малыш спросонья растерянно хлопал глазенками и сдавленно постанывал, как поскуливал, что являлось признаком надвигающегося приступа эпилепсии.

– Что ты делаешь, Лева? – услышал я испуганный возглас Машеньки.

– Что я делаю?! – хрипло передразнил я.

– За что, что он сделал?.. – растерянно бормотала моя любимая.

– Что он тут намазюкал! – продолжал я, не переставая, наносить окровавленными костяшками кулаков бессмысленные удары по стене. – Ты даже не знаешь, ты даже не догадываешься, ты даже не представляешь!

– О чем ты?.. – побелев, прошептала она.

– Он знает, о чем!.. Спроси у него!.. Ему известно!.. – выкрикивал я в бешенстве.

– Боже, Митя! – с надрывом простонала Машенька. – Лева, опомнись!

– Что ты хотел? Кто тебя научил? Что ты нарисовал? – упрямо допытывался я.

– Он, Лева, не знает… он, Лева… – умоляла Машенька, стараясь меня образумить.

– Он знает, я знаю! – кричал я, цепляясь и тряся Митю за ножку. – И ты все поймешь, как посмотришь на стену!

– Отстань, ему больно! – просила она.

– За что он меня так, за что?! – бился я, в слепой ярости круша кухонную мебель, посуду, полки, горшки с цветами.

При этом я, разумеется, различал Машеньку с заплаканным Митей на руках и то изумление, с каким она наблюдала мое необычное буйство, но, увы, в ту минуту меня все сильнее несло по бурной реке отчаяния, властному течению которой невозможно сопротивляться.

Видел я и себя, словно со стороны (будто кто-то второй, тоже я, находился поблизости и хладнокровно наблюдал за первым мной!): в то время как первый с воплями и проклятиями носился по кухне, у второго кривился в усмешке рот и смеялись глаза.

Вторая моя ипостась (до сих пор объяснить не могу!) даже не поморщилась, когда первая рухнула на пол, усеянный битым стеклом…