Дети пустоты - Сергей Волков

— Это че? — снова спрашивает Сапог, а Губастый, пролистав пару страниц, продолжает читать:

— «Бездомные дети — позор сегодняшней России. И именно к ним мы обращаемся сейчас. Дорогие друзья! Ребята! Посмотрите, как вы живете. Грязные вокзалы, подвалы и холодные времянки стали вашим домом. Вы едите с помоек, пьете грязную воду. У вас нет нормальной одежды, нет крыши над головой. Вам приходится много и тяжело работать, но зачастую ваш скудный заработок отбирают те, кто сильнее. Ваша жизнь полна опасностей и бед.

Мы предлагаем вам приехать к нам, на реку Уссури. Здесь вы окажетесь среди трудолюбивых, спокойных и справедливых людей, которые накормят вас, помогут найти себя и никогда не дадут в обиду. Наша община живет по традициям старинного русского села, где проблемы решаются всем миром, где нет сирот и нищих. Да, у нас тоже нужно работать, но это работа во благо общины, для всех. Кстати говоря, у нас есть настоящие мастера — каменщики, плотники, кузнецы, водители, которые охотно научат вас этим и другим профессиям. Мы исповедуем древний и честный принцип: „От каждого — по способностям, каждому — по потребностям“.

Приезжайте — не пожалеете! Довольно жить в грязи и болезнях, довольно ночевать по теплотрассам и чердакам, довольно страха и унижений. Ваш новый дом ждет вас!»

Голос Губастого звенит и срывается. Наступает тишина, нарушаемая лишь шмыганьем Хорька.

— Ну-ка, дай! — Тёха берет книгу, вертит ее в руках, листает и надолго замирает, вчитываясь.

— Община какая-то… — недоверчиво хмыкает Сапог. — Богомолы, что ли?

— Да нет, — все еще не глядя на своего обидчика, нехотя отвечает Губастый. — Они просто решили жить по-старинному. Так, как наши предки жили. Мужик, которого мы… ну, ограбили, он, я так понимаю, должен был эти книжки распространять. Там, на Уссури, деревня целая. Живут, огороды у них, дома, коровы, свиньи, лошади. На охоту ходят. Им губернатор, я фамилию забыл, столько земли выделил, они пишут — с небольшую европейскую страну. Рядом с поселком Таежный.

— Это где? — спрашивает Сапог.

— Под Хабаровском, тут написано.

— Тиха-а! — недовольно рычит Тёха. — Мешаете.

Мы замолкаем и молчим долго. И, пользуясь этим всеобщим молчанием, непоседливый Хорек влезает со своим вопросом:

— А че такое Уссурия?

* * *

Хорек из нас самый маленький, ему, как мы думаем, лет восемь-девять. После того как Тёха врубился за нас с Губастым и спас от тех отморозков, образовалась наша бригада. Мы месяца три жили в Сокольниках, благо лето и осень были очень теплые. В конце сентября, к нам тогда уже присоединился Сапог, пришлось искать капитальное убежище, «берлогу на зиму», как сказал Тёха. Тогда-то мы и наткнулись на этот подвал, а в подвале — на Хорька.

Дело было так: проникнув в подземелье, мы запалили свернутые в кульки газеты — так они дольше горят — и бродили по комнатам, осматриваясь. В подвале было тепло, сухо и тихо, насколько вообще может быть тихо в подвале огромного жилого дома.

Губастый углядел на стене рубильник и, поскольку ума у него в голове хватало только книжки читать, тут же дернул за него. Под потолком сразу в трех комнатках зажглись тусклые лампочки. Тёха, задушенно матерясь, надавал Губастому пенделей и свет вырубил.

— Электричество — это значит счетчик, — объяснил наш бригадир, немного остыв. — Лампочка горит, счетчик крутится. Запалят нас, понял?

И вдруг из темноты послышался слабый гундосый голосок:

— Не запалят. Я много его включаю, а то страшно…

Обладатель этого голоска нашелся в углу, на теплых трубах, поэтому мы его сразу и не заметили. Завернувшись в вонючую дырявую кофту, весь в расчесах и вшах, он отлеживался тут уже несколько дней. Когда Тёха заставил его подняться и снять тряпье, все мы хором сказали: «Капец!».

Хорек оказался очень худым пацаненком с куриными какими-то лопатками и ребрами. Но не это нас удивило, видали мы пацанов и дохлее. Все его тело покрывали сплошные синяки и рубцы, а на мосластой ноге чуть выше колена сочился сукровицей здоровенный порез.

— Это кто тебя? — хмуро спросил Тёха.

— Мам-мка… — шмыгнул носом Хорек и скривился. — Холодно… Кашляю я.

— Губастый, дуй в аптеку, купишь сумамед, шампунь «Ниттифор», йод, бинты и стрептоцид. Усек? — Тёха накинул на Хорька кофту, брезгливо держа ее двумя пальцами. — Пятёра… Нужны ведра. Или тазики. Найдешь?

Я кивнул. Оббежать окрестные помойки — пара пустяков, и где-нибудь обязательно найдется то, что надо.

— Только грязные очень не бери, — сказал вдогонку Тёха. — Нам самим из них потом мыться… Все, пацаны, зимуем тут.

Горячая вода в подвале нашлась — старый кран на одной из труб по требованию исправно выдавал мощную гогочущую струю. Спустя пару часов отмытый, перевязанный, накормленный едой и лекарствами Хорек, тогда еще, впрочем, не бывший Хорьком, сидел на перевернутой детской ванночке, которую я нашел в соседнем дворе, и радостно шмыгая, гундосил:

— Пацаны, ну вы зыкинские… Пацаны, вы же меня не бросите, а? Пацаны, а дайте еще пожрать. Там сало в пакете. Ну пацаны-ы…

Он уже порядком всех достал, и никто не обращал на него внимания. Тогда, не переставая нудеть, он самостийно сунулся в пакет. Тёха, молча куривший в стороне, перехватил руку-палочку вырвал из пальцев кусок грудинки, но Хорек проявил чудеса изворотливости и впился в сало зубами, буквально повиснув на нем.

— Да на, жри! — рассердился Тёха. — Обдрищешься потом. Хорек вонючий!

Так с той поры и пошло — Хорек.

Мне его жалко. Нам всем его жалко. Я своих родителей не помню, Сапог тоже. Мы — отказники, коренные детдомовские обитатели. У Тёхи отец и мать погибли. У Губастого бабка была, да померла. А вот у Хорька имелась мать, настоящая, живая, но… Но лучше бы ее не было!

Пацан с самого рождения жил за шкафом, никогда не жрал досыта. По его рассказам выходило, что мать бухала по-черному, водила дома такие хороводы, что соседи ОМОН вызывали. И еще она его била по пьяни. Наверное, думала, что это ее сын, Хорек, виноват в том, что она такая…

Глава пятая
Это дело я люблю!

— Не Уссурия, а Уссури, — наставительно объясняет Губастый. — Это речка такая, большая. На Дальнем Востоке. Там тигры водятся, а в тайге растет виноград и женьшень.

— Ладно звездеть — виногра-а-ад, — недоверчиво тянет Сапог.

Это он зря. Если Губастый чего-то прочитал, а ему не верят, он обижается и доказывает свою книжную правоту до упора.

Вот и сейчас, выпучив глаза и брызгая слюной, он начинает молотить, как из пулемета, про Уссури, Уссурийский край, про тамошнюю природу, про тайгу, про каких-то хунхузов, казаков с лампасами желтого цвета и про все остальное.