Патрик Мелроуз. Книга 2 - Эдвард Сент-Обин

– Ах, просто метафора?! – взвыл Патрик. – В метафоре как раз и заключается проблема. Она расплавляет кошмары, и в их расплавленном ядре все становится похожим друг на друга, в этом-то и весь ужас.

Гордон взглянул на Патрикову историю болезни, чтобы проверить, принял ли тот положенную дозу оксазепама, и невозмутимо продолжил:

– Я просто пытаюсь понять, зачем вы самостоятельно принимали всевозможные медикаменты. Чтобы избавиться от депрессии?

– И от депрессии, и от пограничной психопатии, и от нарциссической ярости, и от шизоидно-психопатических симптомов… – расширил Патрик практически возможный диапазон.

Гордон захохотал терапевтическим смехом:

– Отлично! Похоже, вы начали разбираться в себе.

Патрик опасливо оглянулся, проверяя, нет ли на лестнице амитриптилиновой особы.

– Я ее всего два раза видел, – объяснил он Джонни. – В самом начале, когда только лег в клинику, и позже, когда мне стало лучше. При первой встрече она мне прочитала лекцию о пользе амитриптилина, а во второй раз мы даже не разговаривали, она кому-то из «депрессивной группы» то же самое рассказывала, слово в слово.

– Значит, она носится с этим своим амитриптилином, как Старый мореход с альбатросом?

– Совершенно верно.

Вторую встречу Патрик помнил очень хорошо, потому что она произошла в поворотный момент его пребывания в клинике. Ломка и горячечный бред первых двух недель сменились резкой ясностью восприятия. Он много времени проводил в одиночестве и гулял по саду, чтобы не сидеть в опротивевшей комнате и не принимать участия в бессмысленной болтовне за обедом. Однажды, сидя на скамье в самом глухом уголке сада, он разрыдался, не в силах объяснить себе, отчего его внезапно накрыла волна эстетического наслаждения: сквозь кроны деревьев виднелся пустынный клочок неба, рыхлого, как тесто; не было ни горлиц на ветвях, ни дрожащих крокусов у корней, ни далеких звуков оперной арии. Нечто невидимое и незваное вторглось в его унылый взгляд и золотой лихорадкой пронеслось по руинам измученного мозга. Неожиданное облегчение пришло без его ведома. Он не переосмыслил свою депрессию, не отдалился от нее; она просто приняла иную форму существования. Он плакал благодарными слезами, но в то же время досадовал на то, что не в состоянии запастись впрок этим драгоценным материалом. Осознав всю глубину своего психологического материализма, Патрик смутно понял, что тот и представляет основную помеху, но привычка хвататься за все, что могло умерить его страдания, была слишком сильна, поэтому трепетавшее в нем ощущение безвозмездной красоты исчезло, едва лишь он начал придумывать, как его задержать и приспособить для своих нужд.

И тут появилась амитриптилиновая особа, все в том же зеленом свитере и твидовой юбке. Помнится, он тогда еще подумал, что она, наверное, взяла с собой очень маленький чемодан.

– …Только эти сволочи не хотят… – говорила она заплаканной Джилл из «депрессивной группы».

В то утро Джилл, обливаясь слезами, убежала с собрания группы после того, как ее предложение рассматривать слово «Бог» как акроним выражения «благодатное отчаяние горя» было встречено язвительным замечанием Терри: «Прошу прощения, меня сейчас стошнит».

Патрик, не желая привлекать к себе внимание, поспешно спрятался за темными ветвями раскидистого кедра.

Амитриптилиновая речь продолжалась без изменений.

– Ну и повезло же тебе…

– Но мне его не прописывали, – робко возразила Джилл, и, будто по велению Всевышнего, ее глаза снова наполнились слезами.

– …И я торчал за этим кедром минут двадцать, – объяснил Патрик Джонни, входя в бледно-голубой зал с высокими балконными дверями, из которых открывался вид на притихший сад. – Как только я ее заметил, то спрятался за дерево, а они заняли мою скамью.

– Ну и поделом тебе. В следующий раз не станешь бросать товарищей по депрессии на произвол судьбы, – сказал Джонни.

– Мне было прозрение.

– А, ну, если так…

– А теперь все кажется таким далеким…

– Прозрение или клиника?

– И то и другое, – ответил Патрик. – То есть казалось, пока эта сумасшедшая не заявилась.

– Наверное, понимание приходит в тот миг, когда осознаёшь, что надо бежать из психушки. А вдруг эта особа – катализатор?

– Все, что угодно, может быть катализатором, – сказал Патрик. – Все, что угодно, может быть уликой, все, что угодно, может быть подсказкой. Ни в коем случае нельзя терять бдительность.

– Благо мы готовы помочь вам с этим справиться, – заявил Джонни, снова заговорив голосом врача-американца. – У нас есть новейшее чудодейственное средство – бдитин. Бдитин, испытанный на летчиках-испытателях, терроризирует террористов, осеняет сенат и делает Америку деловой. Бдитин – лидирующий препарат для круглосуточного лидерства наших лидеров. – Джонни понизил голос и зачастил: – Бдитин противопоказан при высоком давлении, низком давлении и нормальном давлении. Немедленно обратитесь к врачу за оказанием скорой медицинской помощи при болях в груди, отеке глаз и удлинении ушей…

Не дослушав Джонни, Патрик оглядел почти пустой зал. В дальнем конце длинного стола, ломящегося от яств, излишне изобильных для небольшого числа приглашенных, Нэнси уже поглощала бутерброды. Рядом с ней Генри беседовал с Робертом. Хорошенькая официантка – коротко стриженная брюнетка с лебединой шеей и высокими, резко очерченными скулами – дружелюбно улыбнулась Патрику. Наверное, начинающая актриса, до невозможности привлекательная, решил он. Ему тут же захотелось сбежать с ней отсюда. Что его в ней соблазняло? Может быть, на фоне еще не тронутой еды она выглядела не только прелестной, но и щедрой? И как положено вести себя в такой ситуации? «Я только что похоронил мать, и меня надо утешить»; «Мать держала меня впроголодь, а вот вы этого делать не станете». Внезапно Патрик осознал, как нелепы его тиранические побуждения, как глубока зависимость, как смешны фантазии о том, что его спасут и будут холить и лелеять. Громада прошлого тяжким грузом наваливалась на его внимание, погружала в вязкую трясину примитивных, довербальных позывов. Он представил, что отряхивается от бессознательного, как пес, выбравшийся из моря на берег. Он подошел к столу, попросил минеральной воды, подарил официантке улыбку – скромную, без намека на будущее, – поблагодарил и отвернулся. Впрочем, его поведение было наигранным; он все еще находил ее совершенно очаровательной, но понимал, что чары вызваны его собственным голодом, в них нет межличностного подтекста.

Он вспомнил, как Джилл из «депрессивной группы» однажды пожаловалась, что у нее «проблема с взаимоотношениями – точнее, тот, с кем у меня отношения, не знает, что у нас с ним отношения». Это признание вызвало у Терри приступ ехидного хихиканья.

– Ничего удивительного, что ты уже девятый раз ложишься в клинику, – сказал он.

Джилл всхлипнула и выбежала из комнаты.

– Тебе придется перед ней извиниться, – сказал Гордон.