Труба и другие лабиринты - Валерий Хазин

Ты вот хотел найти убийцу Одиссея, расспрашивая и следя, – ты опять доверился словам, а много ли тебе удалось, Телегон? Ведь убийца, наверняка, жив и всё ещё бродит по дорогам Итаки. Чтобы отыскать его, всего-то и нужно было – согнать под стражу матерей и сестёр всех женихов Пенелопы, и держать их впроголодь в хлевах до тех пор, пока кто-нибудь из младших братьев не выдал бы виновного, а то и принудил бы открыться.

У тебя же просто не поднялась рука – так, Телегон? Она и легка, может быть, в погоне за письменами, но ей непосильны тяготы наших обычаев. Да и что сумел бы, что собирался сделать ты, случись тебе обнаружить убийцу?

Хотя, говоря честно, и ты, и я – мы оба теперь с пустыми руками: ни Одиссея вернуть, ни врага схватить не способны.

Одиссей проплыл столько, что хватило бы на дюжину других жизней, а мы с тобой, похоже, так и не успели стать ему хорошими сыновьями.

Что сказал бы он, если б увидел, услышал нас сейчас?

Рожденный вдали и без него, ты как будто знал о нем больше, чем я, но не смог коснуться его плеча и на костре погребальном.

Я искал войны и врагов за морем, а нашёл их в собственном доме, я мечтал вместе с отцом завладеть чьим-нибудь отдалённым дворцом, но смерть настигла его без меня на Итаке, и уже чужой дворец овладел мной.

Не для того ли, Телегон, он так долго блуждал по проливам, чтобы мы с тобой поменялись островами, чтобы семя одиссеево не растеклось по капле в сплетениях племён, а вернулось к его жёнам и продлилось, не тронутое войной, в твоём и в моём роду?

Ни мне, ни тебе уже не услышать ответа. Никто не возвратит Одиссея на землю, но пока живы мы – живы наши матери. И не бояться же нам друг друга теперь, когда, кажется, обе они – Пенелопа и Кирка – начали вдруг сторониться зеркал и стараются позабыть даже имена своих сестёр…

И вот, по слову Кирки, я понуждаю руку к постыдному ремеслу и шлю тебе с берегов Эи письмена, потому что иначе до тебя не дотянуться.

Ты звал меня назад на Итаку…

Но ветра, что поднимутся с холодами, скоро прижмут здешние корабли к скалам и надолго запрут их в гаванях. Отсюда никто не выйдет в море до нового солнцеворота.

И потому не лучше ли, пока ветра попутные благоприятны для ваших парусов, не лучше ли вам – тебе и Пенелопе – поспешить и отправиться сюда? Царица Кирка и я – мы оба – желали бы и рады видеть вас гостями на Эе.

«Одиссея не вернуть, – сказала мне царица, протягивая свиток. – Не станет ли наша встреча самым верным поминовением ему? Стоит ли откладывать и множить число разлук? Не будет ли с нас?».

В самом деле, Телегон.

Ты уже успел, я думаю, обновить два или три корабля, и если можешь спать, тебе, наверное, снятся дубовые рощи Эи. И ещё я думаю: изнурять поисками себя и других бесполезно и поздно – ты и сам, должно быть, начал догадываться об этом.

Да и не верится мне, что ты не тоскуешь, живя там, где одна на весь дворец каменная купальня упрятана в покоях Пенелопы, где тёплые комнаты выкрашены в цвет холодных, где тропы к ступеням не посыпаны крошкой ракушечной или хотя бы сухой хвоей.

Почему же и в самом деле не снарядить корабль, не отплыть по ветру туда, где вас ждут с радостью и почетом?

Что же до излюбленного твоего ремесла, на Эе (тебе ли не знать?) довольно кистей, и красок, и свитков. При желании ты мог бы и Ментора взять с собой, будь на то силы у старика.

Вы погостили бы здесь, пока не отступят холода, а потом, когда ветра обернутся положенным кругом, быть может, и я решился бы оставить Кирку ненадолго, навестил бы Итаку вместе с вами.

А теперь – видишь сам – моя рука так и скачет вертлявой плясуньей. Тороплю её и толкаю, и повторяю опять: сына Телегона ждёт на Эе не только Кирка. Жду и я.

Ведь поверить в брата младшего не проще, чем узнать отца. Ведь до того, как я взошёл в спальню Кирки, ты был для меня – лишь письмена и голос. Разве может море так долго обманывать нас, и разве не могу, разве не должен я, наконец, дотронуться до тебя, живого?

Сейчас стемнеет, и вот я спешу сказать тебе: возвращайся.

Если тебя не свалили с ног дороги Итаки, если ты ещё не научился бояться волны возле колен Пенелопы, если вы с Ментором не заблудились совсем в чужих языках, – возвращайся.

Возвращайся, говорю тебе, если ты всё ещё немного Телегон.