Надпись - Александр Проханов

Под вечер, когда рука устала колотить в кнопки и клавиши портативной машинки, а с темного резинового валика соскользнул очередной лист бумаги, Коробейникову позвонил Саблин:

- Мишель, у меня к вам неотложное дело. Мой любезный родственник Марк Солим хочет видеть вас у себя. Я гонец, передающий высочайшее приглашение.

- Он выбрал для этого вас?

- Не мог же он послать к вам Елену. Он не знает, что вы общаетесь.

- Зачем я понадобился Марку?

- Мишель, я совсем недалеко от вас. Позвольте, я зайду. По телефону не совсем удобно.

- Заходите, я жду.

Саблин говорил так дружелюбно и весело, с такой любезной, но неодолимой настойчивостью, что Коробейников не мог отказать. Испытывая раздражение перед этой простодушно-бесцеремонной навязчивостью, допустил к себе Саблина.

Тот возник быстро, словно звонил из телефонной будки возле дома и адрес Коробейникова был ему известен заранее. Появился в прихожей, оживленный, красивый, пахнущий свежестью, миндальным запахом хризантем, которые он держал в руке. Тут же преподнес вышедшей в коридор Валентине:

- Боже мой, именно такой я вас представлял! У вашего гениального мужа удивительный изобразительный дар. Молодая матрона, мать семейства, любящая, нежная, благоговеющая! - Он улыбался, слегка шутил, радостно оглядывал убранство прихожей, Коробейникова, Валентину, выскочивших детей, глазевших с порога детской комнаты на симпатичного визитера. Саблин кинул на вешалку-плащ. Валентина, польщенная комплиментами, погружала лицо в сиреневые хризантемы. Показывала Саблину гостиную, кухню, кабинет. Саблин охотно окидывал потолки, полы, стены быстрыми наметанными взглядами, словно снимал планировку, прикидывая, какую обветшалую мебель предстоит убрать, а какую, на свой вкус, поставить. Эта энергия вторжения, веселая бесцеремонность и цепкость раздражали и пугали Коробейникова. Он уловил в своем состоянии что-то звериное, первобытное - страх за свой выводок, самку, убежище, куда вторгся другой, сильный и агрессивный самец. Блестя загривком, упруго переступал лапами, жадно оглядывал чужое гнездо, метил его, присваивал, закреплял в нем свое присутствие.

- Рудольф, прошу ко мне… - Коробейников заслонил детей, легонько отсылая их в детскую, любезно и властно направлял Саблина в свой кабинет.

- Так вот где создаются великие творения. - Саблин, без всякой иронии, трепетно и благоговейно осматривал стол с пишущей машинкой, рукопись, лист бумаги, на котором сложными иероглифами был нанесен план романа - магический чертеж, напоминавший волшебное дерево. - Здесь витают ваши замыслы, Мишель, живут незапечатленные образы будущей книги! - Он озирал углы, где в легчайшей дымке дремали ненаписанные сцены романа, теснились лица будущих героев, и среди них лицо Саблина, как прозрачная тень, еще не нашедшая места в будущем сюжете. - Благодарю, что вы показали мне свое святилище.

И опять Коробейников испытал смятение, как если бы совершал ошибку, допуская в свою молельню энергичного чужака, исповедующего иную религию и заглянувшего в чужой алтарь из любопытства, прицениваясь к священным сосудам и дароносицам.

- Так что желает от нас августейший Марк Аврелий? - нарочито легкомысленно произнес Коробейников, усаживая гостя в кресло, боясь, что его неприязнь и смятение будут угаданы Саблиным.

- Какое-то у него к вам дело, Мишель. Какая-то интрига, в духе тех, что он обычно затевает с людьми. Он как паук развешивает паутину и улавливает людей, которые ему чем-то важны. В этой паутине множество уловленных и обескровленных им существ. Разноцветные жучки, комарики, всяческие мушки, мотыльки, которые прельстились на его посулы, потянулись к нему и влипли в паутину. Там бьются и существа покрупнее, всякие птахи, зверьки. Похоже, вы чем-то ему интересны. Или, не дай бог, опасны. Конечно же вы не мушка, не мотылек, а великолепная певчая птица. Он хочет вас видеть сегодня, и, если не возражаете, мы поедем. Но будьте осторожны, Мишель.

- Значит ли это, что и вы в его паутине? И ваша сестра? - Коробейников не смотрел на Саблина, боясь отыскать в его лице сходство с Еленой. Пугался чувственной, звериной проницательности Саблина, которая угадает смятение Коробейникова, нащупает в нем тщательно укрытые, сберегаемые зрелища - скачущая в свете фар колея, мгновенная тьма, среди которой светятся зеленые циферблаты панели, спинка сиденья, медленно опадающая вместе с вытянутым неподвижным телом, горячий, дрожащий под его губами живот, мучительная в темноте белизна ее голой ноги, затуманенные стекла машины, сквозь которые летят невесомые прозрачные спектры, сладкий, страшный полет в глубину, в провал, в центр земли, откуда навстречу, как факел огнемета, рвется душное пламя.