Снег - Орхан Памук

Ипек начала говорить, как старшая сестра, которая пытается помочь младшей найти выход из ее неприятностей, но сейчас и она сама выглядела слишком встревоженной.

— Если вы найдете его, что вы у него попросите?

— Сначала мы хотим убедиться, что он жив и что его не поймали, — сказала Ипек. Он бросила взгляд на Кадифе, которая, казалось, вот-вот расплачется. — Принеси нам новости о нем. Скажи ему, что Кадифе сделает все, что он пожелает.

— Вы знаете Карс намного лучше меня.

— Вечером, в темноте, мы только женщины, — сказала Ипек. — Ты узнал город. Иди в чайные дома "Лунный старец" и "Светлый путь" на проспекте Халит-паши, куда ходят студенты-исламисты из лицея имамов-хатибов. Там, конечно, сейчас кишит полиция, но они тоже сплетники, если с Ладживертом случилось что-то плохое, ты узнаешь об этом.

Кадифе вытащила носовой платок и собиралась вытереть нос. Ка решил, что она расплачется.

— Принеси нам новости от Ладживерта, — сказала Ипек. — Если мы задержимся, отец будет за нас волноваться. Он также ждет тебя на ужин.

— Посмотрите и в чайных в квартале Байрам-паши! — сказала Кадифе, вставая.

В беспокойстве и грусти девушек было что-то такое хрупкое, такое привлекательное, что Ка прошел с ними полпути из кондитерской до отеля "Снежный дворец", потому что не мог расстаться с ними. Насколько Ка привязывал к ним страх, что он может потерять Ипек, настолько же и загадочное общее чувство вины, которое он испытывал (они все вместе делали что-то втайне от их отца). Ему подумалось о том, что когда-нибудь они поедут с Ипек во Франкфурт, что приедет и Кадифе, что они все втроем пойдут по Берлинскому проспекту, заходя в кофейни и глядя на витрины. Он совсем не верил в то, что сможет выполнить данное ему задание. Чайная "Лунный старец", которую он нашел без труда, была такой заурядной и постной, что Ка, почти забыв, для чего пришел сюда, какое-то время в одиночестве смотрел телевизор. Вокруг было несколько юношей студенческого возраста, но, несмотря на его усилия завязать беседу (он заговорил о футбольном матче по телевизору), никто к нему не подошел. А Ка между тем сразу приготовил пачку сигарет, чтобы угостить их, и положил на стол зажигалку, чтобы кто-нибудь попросил разрешения воспользоваться ею. Поняв, что не сможет ничего узнать и от косоглазого продавца, он вышел и пошел в чайный дом "Светлый путь", который был неподалеку. Здесь он увидел несколько юношей, смотревших тот же футбольный матч. Если бы он не заметил газетные вырезки на стенах и таблицу встреч Карсспорта за этот год, он бы не смог вспомнить, что вчера разговаривал здесь с Неджипом о существовании Аллаха и о смысле мира. Он увидел, что рядом со стихотворением, которое он читал вчера вечером, другой поэт написал и повесил пародию, и он начал переписывать ее в свою тетрадь:

Ясно: мама из Рая не выйдет, не сможет нас обнять,

И отец наш никогда ее не перестанет избивать.

Все равно будет сердце теплеть, а душа — оживать.

Потому что это судьба; утопая в дерьме, будем Карс мы как Рай вспоминать.

— Ты пишешь стихи? — спросил мальчик-продавец, стоявший напротив.

— Молодец, — сказал Ка. — Ты умеешь читать вверх ногами?

— Нет, братец, я и нормально читать не умею. Я бросил школу. А потом я уже вырос, грамоте так и не смог научиться, а теперь уже поздно.

— Кто написал это новое стихотворение на стене?

— Те парни, которые приходят сюда, — поэты.

— Почему их нет сегодня?

— Вчера их всех забрали солдаты. Остальные — кто в тюрьме, кто спрятался. Спроси вот у этих, они полицейские в штатском, они знают.

Там, куда он показывал, сидели два юноши, бурно разговаривавшие о футболе, но Ка не стал подходить к ним и что-то спрашивать, он сразу вышел из чайной.

Ему приятно было увидеть, что снег начался вновь. Он вовсе не верил, что найдет след Ладживерта в чайных домах квартала Байрам-паши. Сейчас, вместе с грустью, которую он чувствовал в тот вечер, когда приехал в Карс, он ощущал внутри себя и счастье. Ожидая, что придет новое стихотворение, он медленно, словно во сне, прошел мимо уродливых и бедных бетонных зданий, мимо заснеженных парковок, мимо обледенелых витрин чайных, парикмахерских и бакалейных магазинчиков, мимо дворов, в которых со времен русских лаяло несколько собак, мимо магазинчиков, где продавались запчасти для тракторов, все необходимое для телег и магазинчиков, где продавали брынзу. Он чувствовал, что все, что он видел: предвыборные афиши партии «Отечество», маленькие окна с плотно задернутыми занавесками, реклама "Появилась вакцина от японского гриппа", повешенная много месяцев назад в заледеневшую витрину аптеки «Знание», и отпечатанные на желтой бумаге призывы против самоубийств — не забудет до конца своей жизни. В нем с такой силой поднялась эта невероятная ясность восприятия всех подробностей момента, который он переживал, чувство, что "в этот миг все связано между собой, и он сам — неотделимая часть этого глубокого и прекрасного мира", что он, думая, что подступает новое стихотворение, вошел в какую-то чайную на проспекте Ататюрка. Но стихотворение ему в голову не пришло.