Горизонт края света - Николай Семченко

– У вас, Игорь, такой приличный диплом, – говорила она. – Наверное, при желании мог бы и на «красный» потянуть, да?

– Мог бы.

– А какие вам предлагали вакансии? Сейчас, кажется, распределения нет. Каждый устраивается, куда может…

– Были кое-какие предложения. Предлагали работу в Хабаровске, Благовещенске и Амурске.

– Выходит, романтика пересилила: Север, белые ночи, розовые чайки?

– Зоя, он не за романтикой и не за большими деньгами приехал, – вступил в разговор Вэ И. – По следам Атласова решил пройти. Так, Игорь?

– Ну, – кивнул я. – Неплохо бы по следам Попова и Анкудинова пройти, но они никаких сведений о себе не оставили, а со слов Атласова всё-таки записаны две «скаски»…

– Что? – не поняла Зоя Антоновна.

– «Скаски» – от слова «сказывать». Казаки, возвращаясь из походов, рассказывали приказным, что с ними приключилось в пути – словом, отчитывались, как бы мы сейчас сказали, о командировке. Это что-то вроде докладной записки…

– Как интересно! – учтиво всплеснула руками Зоя Антоновна. – Я об Атласове что-то такое слышала, краем уха… Вроде как он первым Камчатку открыл.

– Ну, не совсем так, – уклончиво ответил я. – Кто Камчатку открыл – это еще выяснять надо. А вот Атласов первым описал ее подробно…

– Он грамотным был?

– Судя по всему – да. Под «скасками» стоит его подпись: к сему, мол, документу якуцкий пятидесятник Волотька Атласов руку приложил, – я намеренно произносил слова так, как они в тех исторических бумагах написаны. – Между прочим, умный и наблюдательный человек был! Собрал ценную для того времени географическую и этнографическую информацию…

–… присоединил Камчатку к России и тем самым завершил эру русских географических открытий семнадцатого века, – продолжил, как по писаному, Вэ И. – Я тоже, знаешь ли, интересовался этим вопросом. И мне непонятно, почему Атласова считают первопроходцем Камчатки. Ведь первые достоверные сведения о полуострове получены от Михаила Стадухина. Ты об этом знаешь?

– Конечно. Он оставил записки о Камчатке. В феврале 1651 года побывал здесь, на Пенжине-реке. В устье Оклана стадухинцы построили суда и на них вышли в море, в устье Гижиги они основали острог. А почти через шесть лет Стадухин объявился в Охотске. Тут и составил чертёж Северо-востока Азии.

Я отвечал старательно, как школьник, но тут Вэ И попытался меня срезать:

– Ну так его и следует считать первооткрывателем Камчатки!

– Не уверен. Ведь другие русские люди побывали на полуострове задолго до Попова, Анкудинова и Стадухина. Есть о том документальные свидетельства.

– Да какая разница, кто первым ступил на эту землю? – Зоя Антоновна кокетливо улыбнулась и поправила прическу. – Главное, что тут вполне можно жить – не тужить.

– Дорогая, человеку свойственно копаться в хронологической пыли, – ласково парировал Вэ И. – Правда, таких любителей сейчас считают.. хм… ну, не совсем обычными. Знаешь ли ты, Игорь, что о тебе поначалу в Каменном шла слава как о малахольном: какие-то следы какого-то Атласова ищет. А этот Атласов чёрт знает когда на Пенжине был.

– Подозреваю. Но охота, говорят, пуще неволи. Давно пытаюсь понять, почему Атласов почти не обмолвился о первых казаках, побывавших до него на Камчатке? Брал приступом укреплённые корякские острожки, надолго останавливался в Каменном – это место, кстати, Старым посёлком зовут. Нынешний Каменный – это совсем другой посёлок, взявший имя от того, исторического. От того Каменного до реки Парени недалеко. Неужели аборигены не рассказывали ему о Стадухине и других казаках? И что удивительно: Атласов не оставил тут ни одного креста, как требовал обычай первопроходцев. Значит, точно знал: это сделали до него другие. С полным правом он мог поставить знак только на реке Камчатке.

– Ну, ты даёшь! – развел руками Вэ И. – Неужели историки над этим не задумывались?

– Задумывались. Только ответов до сих пор нет. Вот мне и захотелось пройти путём Атласова. Вдруг что найду?

Колобовы знали, что последнюю студенческую практику я проходил в «Камчатском комсомольце». За три месяца изъездил весь полуостров, бывал на Севере. Тогдашний редактор молодежной газеты, зная о моей страсти, а также о бедственном положении ВЭ И (в глубинной «районке» люди подолгу не задерживались), выхлопотал мне вызов в «Полярную зарю». Знали бы вы, как я был рад! Ведь редакция этой газеты находилась прямо на берегу Пенжины, реки, которую не миновал ни один первопроходец!

В районе протекала и река Парень, а я просто бредил ею: на ней триста лет назад побывал Анкудинов и, значит, здесь, в районе Сухой протоки, должно стоять зимовье – то самое, в котором он пережидал холода «со товарищи». Ну, не зимовье – так всё равно какие-то следы должны остаться. В конце концов, и сам Атласов тут бывал. Хорошо бы найти его следы. Короче, о лучшем месте для работы о мечтать было нельзя.

– Ладно, – сказал Вэ И. – Вернешься из Старого посёлка, отпишешься – и в новую командировку. Администрация просит подготовить целевую полосу о том, как живут оленеводы Таловского национального хозяйства. Очень актуальная тема.

– Да что вы все о работе да о работе, – перебила его Зоя Антоновна. – Вольдемар, принеси-ка лучше фотографии Деца!

Дец – это пудель, причем, какой-то умопомрачительно редкой разновидности. В данный момент он находился на другом конце России в кооперативной квартире Колобовых, за которой присматривала старушка-мать Вэ И. А странная кличка «Дец» очень легко объясняется: это последний слог слова «молодец».

Этим своим Децем Колобовы регулярно хвастались: и умница-то он – спит только на коврике, не рвет обувь, не скулит зря и хозяев по фотографиям узнаёт. И вообще – интеллигентный пёсик: помогает носить сумки старушке, временно исполняющей обязанности его хозяйки, а еще – поёт под музыку, с удовольствием смотрит телевизор. И родословная у него – закачаешься! Я этот документ видел – голова кругом пошла от безупречности имён и характеристик предков пуделька.

Не знаю, как Колобовы в своей родословной, а я дальше прадеда никого у себя не знаю. И как ни бился – не выяснил. Вот и имя Герасима Анкудинова покрыто для меня мраком неизвестности: то ли предок, то ли однофамилец…

Я послушно полюбовался фотографией Деца: надо же было как-то отработать славный обед. Ничего, симпатичный барбос. Правда, его морда показалась мне самодовольной и туповатой.

После обеда я быстро доделал макеты, забил в них все «дырки» информациями – спасибо Светке, постаралась, и к шестнадцати ноль-ноль был свободен. А через час мы с Лёшей отчалили от причала Каменного.