Сказка со счастливым началом - Галина Маркус

* * *

Он слишком поздно сообщил о приглашении, и они не успели купить Соне наряд, да и не было средств шиковать. Митя переживал, что не может сделать для неё даже такой малости, но всё равно до конца не понимал, как важно ей хорошо выглядеть перед его знакомыми. Ему-то казалось, что она и так самая лучшая.

Возможно, правдивость Жени, когда он честно объяснял Соне, что любит её такой, как есть, и заслуживала уважения. Но теперь она знала, как важно, чтобы на свете существовал мужчина, в глазах которого ты самая красивая, и все твои недостатки – это достоинства.

Митя, и правда, не смотрел, как другие, на всех привлекательных женщин подряд – по крайней мере, в её присутствии. И всё-таки Соня частенько комплексовала. Более юных и куда более красивых – вокруг пруд пруди. Она пыталась увидеть себя мужскими глазами, и сравнение почти всегда получалось не в её пользу. Вот и сейчас – Соня элементарно боялась. Боялась, что, оказавшись среди юных красавиц, Митя взглянет на всё иначе, поймёт, что отказался от стольких возможностей. Нет, не верить его любви Соня не могла. Но страх разочаровать его, стать для него нежеланной, порой накатывал на неё мрачной волной, и тогда мир вокруг сразу темнел.

Решить, в чём она пойдёт в ресторан, оказалось нетрудно, раз уж пришлось выбирать из того, что висело в шкафу. Соня приготовила тёмно-серое платье-футляр с отрытыми рукавами – по крайней мере, оно выглядело новым и идеально подчеркивало фигуру. Мите оно тоже понравилось, он заявил, что короткое (наряд был выше колен) Соне очень идёт – у неё красивые ноги. Правда, муж не знал, что именно в этом платье она познакомилась с Женей: мать потребовала надеть его на день рождения Ирины.

В понедельник в стране объявили выходной – День народного единства пришёлся на воскресенье. В садике как раз проводили давно запланированный Праздник Осени – по теории Нины Степановны, в выходные удаётся собрать не только мам, но и вечно занятых пап. Родители не роптали, и мероприятие прошло без накладок. Яна с Викой, как обычно, назубок выучили все танцевальные движения, остальные с разной степенью успеха повторяли за ними. Настя, конечно, постоянно наступала своим соперницам на длинные подолы их дорогущих платьев (вот бы Соне такое для ресторана), но без видимого результата, так что в целом выступление удалось.

А Вадик так и не пришёл. Соня уже очень беспокоилась. Она сама не знала, почему её так трогает именно этот ребёнок – в группе регулярно болело по несколько человек. Может, потому, что мальчик одинок, имея родную мать, а Соне в своё время, наоборот, повезло с неродной?

После работы они с Митей, как и договаривались, отправились за подарком. Накануне Соня с трудом удержала возглас, узнав стоимость презента, с которым не стыдно явиться на день рождения, да и то – по самому скромному варианту. Митя и сам жалел, что согласился, и придумывал благовидные предлоги для отказа. Но теперь настаивала уже Соня: пусть его родные знают, что у него всё в порядке. Она сняла с книжки сумму, равную своей месячной зарплате – деньги, накопленные для неё Марой, таяли на глазах.

Во вторник Митя должен был зайти за ней в садик. Они собирались ехать в ресторан на маршрутке, а обратно разориться на такси. Платье пришлось нести в пакете, его предстояло ещё отгладить в тихий час. Придя в садик к двенадцати, Соня застала Надьку в пресквернейшем настроении. Дети боялись даже чихнуть, чтобы не попасться ей под горячую руку. К Насте, разумеется, это не относилось. Она уже минут пять как подливала суп из своей тарелки в компот флегматичному Мишеньке, дремавшему над вторым, а тот, как и Надежда Петровна, ничего не замечал. Соня предпочла промолчать: компот, в конце концов, супом не отравишь, а если Надьку сейчас разозлить, она отправит девочку мыть унитаз или запрёт в кладовке. Тогда Соне придётся скандалить со сменщицей – а на это нужны нервы.

Причём Надька чётко знала, кого из детей можно наказывать, а кого – не стоит, в зависимости от характера и положения их родителей. С вечно виноватой Настиной мамой можно было не церемониться, и это просто выводило Соню из себя. Но – нет… Нет, только не сегодня!

– У тебя что-то случилось? – вложив в голос как можно больше сочувствия, поинтересовалась она, когда детей уложили.

Надька любила пожаловаться на тяжёлую жизнь, и, выговорившись, становилась на некоторое время добрее.

– И не говори. Брат припёрся! И мать его пустила! – сменщица произносила слова, как будто давала отмашку, громко и отрывисто. – Видишь ли, у него нога! Да хоть бы он тысячу раз сгнил уже, лишь бы в моей квартире не появлялся!

– Подожди… ты же рассказывала, он у любовницы живёт.

Надькин брат недавно вернулся из тюрьмы, где отсидел за пьяную драку – по большому счёту, просто оказался не в том месте не в то время, да ещё был нетрезв. Супруга, пока он отбывал срок, развелась с ним и выписала его из квартиры, а он своих прав доказывать не стал, познакомился где-то с женщиной и поселился у неё. Надька постоянно боялась, что Вася заявится к ним, но одно время он только их навещал, играя сестре на нервах. «Не могу же я сына родного за дверь выставить!» – говорила мать. «Сама его распустила… любимый сыночек! А теперь мой ребёнок должен видеть эту грязную мразь! – бесилась Надежда. – У него наверняка туберкулёз, вши… от него воняет. А моя ванная – для такой швали, что ли? Пусть у своей шлюхи моется!»

«Шлюха», однако, быстро привела мужика в порядок, но сейчас он, похоже, опять сорвался, запил, и женщина не выдержала. И вот, оставшись на улице, Василий всё-таки пришёл в родной дом.

Соня обычно молчала, слушая Надькины рассказы – не поддакивала, но и не спорила. В конце концов, у неё нет маленького сына, и она не знает, что такое «ребёнок прежде всего». Да и пьяных сцен она насмотрелась в детстве, и, хотя Вова не стал законченным алкоголиком, радости жить с ним под одной крышей было мало.

– …Гангрена, небось… чтоб он сдох поскорее, – Надька словно заколачивала голосом сваи. – А мать ещё ползает, смазывает ему. Внуку родному царапину ни разу не смазала. Ну, я ей всё сказала. Что квартира на меня записана, вот слава-те Боже, приватизировала. Что я ради сына костьми лягу, но нормальную жизнь ему обеспечу, чтобы эта тварь у него перед глазами не маячила!

– А мать?

– Вопила, конечно. Только сделать-то ничего не может. Закон на моей стороне. Ну, да он сам выперся. Нахамил, уголовник – набрался на зоне словечек-то. А потом благородного взялся изображать: ноги, мол, моей тут больше не будет. А я ему – скатертью дорога. Так мать теперь лицом к стенке лежит, типа рыдает. Тьфу, даже разговаривать с ней не хочу. Нет, дочь она не пожалела. Внука не пожалела. А этого подонка…

– Надь… – не выдержала всё-таки Соня. – А тебе-то совсем его не жалко? Брат всё-таки…

– Совсем, – жёстко ответила Надежда. – Какой он мне брат!

– Но куда же он пойдёт… – робко начала Соня. – Он же погибнет… сейчас холодно… Да и болен он. Может, в больницу его положить с ногой-то? А потом закодировать можно.

– Пусть к своей шлюхе идёт. Пусть она его кодирует… или к дружбанам-доходягам. Нет, а почему я должна расплачиваться за него? Сейчас везде – и скорой помощи денег дай, и в больнице, чтоб приняли. И всё от ребёнка оторви, да? Ему не купи, да? Да и кто его положит – алкаша грязного? Я-то в чём виновата? Я его таким не воспитывала. Я, что ли, пила, гуляла, в тюрьму угодила? Ребёнок мой чем виноват, что должен с бабкой в одной комнате спать, пока этот, как барин, на детском диванчике… Я эту комнатку каждый день вылизываю, а теперь – свинарник разводить? Нет, а чего ты уставилась? Осуждаешь, что ли? – врубилась вдруг сменщица. – А ты бы как на моём месте, пустила и расцеловала?