Весь невидимый нам свет - Энтони Дорр

Я открою только одну банку, папа. Вторую приберегу на потом. Немец уже ушел. Почти наверняка ушел.

Почему он не задел проволоку?

Он ее разрезал. Или я проспала колокольчик. Да мало ли почему!

С чего ему уходить, если то, что он ищет, здесь?

Кто знает, что он ищет?

Ты знаешь.

Я так хочу есть, папа.

Постарайся думать о чем-нибудь другом.

Ревущие водопады холодной чистой воды.

Ты выживешь, ma chérie.

Откуда ты знаешь?

Потому что у тебя в кармане алмаз. Потому что я оставил его, чтобы он тебя берег.

От него никакого проку! Только одни беды!

Тогда почему в дом не попала бомба? Почему он не сгорел?

Это камень, папа. Самый обычный. Есть лишь везенье и невезенье. Случай и физика. Помнишь?

Ты жива.

Я жива лишь потому, что до сих пор не умерла.

Не открывай банку. Он тебя услышит и убьет.

Как он меня убьет, если я не могу умереть?

Вопросы ходят по кругу – мозги сейчас закипят. Мари-Лора садится на банкетку и начинает водить пальцами по передатчику, пытаясь вспомнить объяснения Этьена: вот фонограф, вот микрофон, вот четыре проводка ведут к двум аккумуляторам. И тут внизу раздается голос.

Очень аккуратно она сползает с банкетки и прижимается ухом к полу.

Немец прямо под ней. Мочится в унитаз на шестом этаже. Журчит бесконечная тонкая струйка, а немец постанывает, как от боли. Между стонами он восклицает: «Das Häuschen fehlt, wo bist du Häuschen?»[39]

Что-то с ним не так.

– Das Häuschen fehlt, wo bist du Häuschen?

Никакого ответа. С кем он разговаривает?

Откуда-то из-за дома доносится минометная пальба и свист снарядов над головой. Немец идет из уборной в спальню Мари-Лоры. Все та же прихрамывающая походка. И бормотание. Häuschen: что это значит?

Скрипят пружины ее матраса – этот звук ни с чем не спутать. Неужели немец все это время спал на ее кровати? Шесть выстрелов прокатываются один за другим, ниже, дальше, чем зенитный огонь. Корабельная артиллерия. И тут же барабаны, тарелки, гонги взрывов малиновой сеткой расчерчивают небо над домом. Затишье кончилось.

Бездна в желудке, пустыня в горле – Мари-Лора достает из пальто банку. Кирпич и нож лежат рядом.

Нет!

Если я буду слушать тебя, папа, то умру от голода, держа в руках банку с едой.

Внизу, в спальне, все тихо. Снаряды летят упорно, через предсказуемые интервалы, рисуя над потолком длинные алые параболы. Можно открыть банку – за их свистом будет не слышно.

ИИИИИИИ, свистит снаряд, дзынь, ударяет кирпич по ножу, а нож по банке. Глухой взрыв где-то вдали. Осколки стучат по стенам зданий.

ИИИИИИИ, дзынь. ИИИИИИИ, дзынь. Каждый удар – молитва. Не дай ему услышать!

Пять ударов, и из крышки проступает жидкость. Шестым Мари-Лоре удается расширить отверстие и отогнуть часть крышки ножом.

Она подносит банку к губам и пьет прохладный солоноватый сок: фасоль. Консервированная фасоль. Вода, в которой варились стручки, какая-то на удивление вкусная; хочется пить ее всем телом. Папин голос в голове уже давно молчит.