Похожая на человека и удивительная - Наталия Терентьева

Всё. Я знаю. Я поняла. Я увидела. Очень расплывчатый образ мамы – доброй, большой, теплой, сияющей. Мама держит Женю за руку, точно так же, как я сейчас, – крепко, навсегда. (Она – навсегда, я – не знаю.) А в дверях стоит Женин папа, он же дядя Сережа. Самый прекрасный, ни у кого нет такого папы. Дядя Сережа в форме? Женя плохо помнит, поэтому и я не понимаю. Но какая-то фуражка на нем точно была. С золотым блестящим значком. И фуражку эту дали померить Жене. И он сразу понял, что у него теперь есть самый настоящий папа. Потом фуражка куда-то подевалась, а папа остался. И плакал, когда пропала мама, – та, настоящая, большая, теплая, которая пахла солнечным лугом и чем-то нежным, щемящим душу… И всегда называл Женю «сынок». И пока не появилась тетя Лена, папа никогда не оставлял Женю одного по вечерам и праздникам и не отдавал в городской летний лагерь…

И зачем я сейчас хочу расковырять все это и разрушить мир мальчика? Я собираюсь сделать его другим, этот мир? А каким? Лучше? В каком смысле? Благополучнее? Добрее? Женю будут в этом новом мире больше любить? Кто? Я?

– Я… Он… Мой папа… – Женя чуть не плакал под натиском моей любознательности.

– Не надо, не говори. Я знаю, у тебя очень хороший папа.

– Да… – тихо ответил Женя. – Очень хороший.

– И тетя Лена хорошая.

– Да… – еще тише проговорил Женя.

– Все тебя любят.

Ужас. Что я делаю? Я же ничего не решила для себя. Да и что я могу решить?

– Прости меня, пожалуйста, – сказала я. – Я просто… Тоже хочу быть твоей…

Кем? Ну, Лика, смелее, говори, говори… Что же ты замолчала? Кем ты хочешь быть? Тетей? Очень старшей сестрой? Или, может быть, мамой? Ты решишься сказать об этом мальчику? Нет? Нет. Слишком много обязательств это сразу накладывает на тебя. Ты ведь к такому не привыкла. Со своей бы жизнью разобраться, правда?

– Ты хочешь быть моей…

Нет, нет, Женя! Я не добрая, не большая, не теплая, я еще хуже, чем тетя Лена, от меня не исходит такого света, как от твоей настоящей мамы, которая ушла и просто потерялась много-много лет назад. И ты всегда будешь верить, что однажды она найдется. Только будет немного другой. Ведь пройдет много лет.

– Давай съедим очень много мороженого! – весело предложила я. – Разного! С шоколадными шариками, с мармеладками, с вишней, с орехами. Давай? И выпьем по два молочных коктейля. А? Как?

Женя молча смотрел на меня. Нет, пожалуйста, не надо. Я… я не умею так. Я не могу. Мне больно, я не хочу быть виноватой. У меня никого нет, и я ни перед кем не виновата. Разве что перед самой собой за такую свою жизнь.

– Хочешь мороженого? – продолжала настаивать я.

– Да, – покорно кивнул Женя и наконец перестал на меня смотреть.

– Я… Я буду твоим самым лучшим другом. Можно?

– Да, – так же коротко ответил Женя. – Только у меня уже есть самый лучший друг. Витька Лудковский. Мы с ним учимся в одном классе. И всегда садимся вместе. Нас пересаживают, а мы опять садимся вместе. Если надо драться, мы всегда деремся вместе.

– Понятно.

Как-то вдруг у меня испортилось настроение. И мне совершенно не хотелось в этот момент доставать маленькую, трясущуюся, мокрую от страха и ужаса химерку из своей души, встряхивать ее, ждать, пока она растает на моих глазах… Сиди уж до лучших времен в компании таких же, тухленьких, подленьких, слабеньких и очень гадких моих же собственных химерок. Сиди и помогай мне выжить в жестоком мире. Ведь с химерками, удобными, тепленькими, родными, выживать гораздо проще. Разве нет?