Куда улетают ангелы - Наталия Терентьева

Я улыбнулась. Женька талантлив от бога. Причем его талант — не только собственно лицедейство — клоунада, страсти напоказ, перевоплощение. Главный его талант — необыкновенное обаяние. Вокруг него всегда как будто повышается температура — если вокруг холодно. И дует свежий ветерок, если на улице жара. Когда с ним говоришь по телефону, становится хорошо, не от каких-то его слов, а просто потому, что говоришь. Почему же тогда… Я не решилась ни отвечать себе на вопрос, ни даже толком его сформулировать.

— Приходите, Ленусенька, буду надеяться и ждать. Пригласительные возьми у администратора. Целую.

— Спасибо, Женя…

— Кстати, я совсем забыл тебе на даче сказать одну вещь. Вспоминаю каждый день перед сном, какую замечательную сказку ты Варьке рассказываешь. Я же слушал тогда лежал, на коврике… Почему ты ее не запишешь?

— Да ладно, Жень…

— Не ладно! Запиши-запиши! Прекрасные добрые герои, такие коллизии… Смешно, остроумно, трогательно. А? Ленусь? Попробуй издать.

— Хорошо, я попробую.

— Напиши и покажешь мне. Ладно? Целую, жду вас.

Я положила трубку рядом с собой и чуть подождала.

А вдруг — раз уж такой вечер встреч сегодня… Вдруг еще кто-то позвонит… Но именно он и не позвонил. Поймав себя на приятном ощущении, что стрелочка со словом «он», кажется, чуть-чуть, но передвинулась в другую сторону, на другого, совсем другого человека, я улыбнулась и уснула.

Ночью я проснулась, будто меня кто-то толкнул. Мне не спалось и не спалось. В голову лезли сожаления и размышления. А если бы я приехала жить в Митино и расположилась там с хозяйством… То он бы прогнал нас еще раньше! А если бы я не увезла вещи с дачи… То он был снес их все в подвал! Или ближе к лету стал бы предлагать приехать. Он бы резвился в городе с котятами, а я бы растила Варьку и малыша в животе. Мы бы дышали свежим воздухом, срезали в букеты тюльпаны, растили бы розы, стригли бы пышные ароматные самшитовые кустики… И плакали бы. Сейчас мы тоже плачем, я плачу, а Варька все порывается поговорить о папе. Но розы не растим.

Любовь — невероятный обман, придуманный Создателем для продления жизни в пространстве и времени. Зачем ему, Создателю, это понадобилось, он не удосужился нам рассказать. Прости, господи, не сочти за роптанье и недовольство. Я восхищена тем, как продуманно создан человек, как спрятан мозг так надежно, что сложно его пощупать и увидеть. Что душа спрятана еще надежнее — ее невозможно найти. Она здесь, где-то здесь моя душа — там, где я. Та самая, которая весит 21 грамм или 13,5 — в разных книжках написано по-разному. Но в момент смерти именно на столько уменьшается вес человека.

Но где она — моя душа? Где то, из-за чего мне дана моя короткая, мучительная и прекрасная жизнь? В сердце? В голове? Вокруг меня — как невидимая оболочка?

Когда Варе было три года, она спросила Александра Виноградова:

— Что такое душа?

— Это вот посередине, — ответил Александр Виноградов.

Маленькая Варя подумала и сама объяснила тогда папе:

— Душа — чтобы любить.

Я восхищена тем, как кто-то продумал всю сложнейшую систему функционирования организма, как просчитал месяцы, необходимые для формирования человеческого зародыша и плода, годы, требующиеся для окончательного формирования готового к размножению организма. Зубы, рассчитанные на сорок-пятьдесят лет, все ткани организма, стареющие ровно в положенное им время. Можно чуть убыстрить или замедлить — на год-два, или, если очень постараться, — на десять-пятнадцать лет. Но не на сто! Белковый организм не может просуществовать двести лет! Сложная хрупкая система перестает функционировать, сбивается, ломается, гниет и — останавливается. Если еще что-то успел за этот срок, кроме воспроизведения себе подобного — успел о чем-то подумать и поделиться результатами с другими, — хорошо. Не успел — твои сложности.

Я не ропщу, Господи. Просто я поняла однажды, что почти всю свою короткую жизнь промаялась с Александром Виноградовым, вернее, в его отсутствии — чтобы родить Варю. Выходит, так. Иного смысла в этом не вижу. И потом еще ровно столько же — чтобы зачать следующего. Теперь мне предстоит долгие годы любить их и бояться за них — то есть маяться и страдать от каждой их боли, каждой ошибки, каждой царапинки. И я не хочу, категорически не хочу и не могу любить кого-то еще! Моя душа просто не выдержит этой муки. Ведь придется страдать. Иной любви, по крайней мере к мужчине, я не знаю.