Мы с истекшим сроком годности - Стейси Крамер

Однажды я не выдерживаю и со злостью, раздраженно крича, кидаю книгу, за которой я просидела около получаса, в стену. В комнату вбегает Фелис.

– Что случилось, дорогая? – обеспокоенно спрашивает она.

– Ничего не получается, Фелис. Ничего не получается! – кричу я и вновь бросаю в стену теперь уже тетрадь.

– Ну ты что, Джина? Ты просто переутомилась, тебе нужно отдохнуть, – осторожно приближаясь ко мне, говорит Фелис.

– Я не могу ничего запомнить, и самое страшное – я забываю то, что знала раньше. Слова словно в вакуум засасываются и исчезают бесследно. Иногда мне кажется, что у меня вместо мозга шар для боулинга, потому что я чувствую что-то тяжелое в голове и вместе с тем бесполезное.

– Ты давно консультировалась с неврологом?

– Я боюсь к нему идти, как преступник страшится судебного заседания, зная, что там ему вынесут смертельный приговор.

– Так, моя дорогая, ты правильно сделала, что отбросила все книги в сторону, потому что тебе действительно стоит немного вздремнуть. Сон никогда не бывает лишним, а потом, как пробудишься, я принесу тебе чай, и мы пойдем на прогулку.

Я слушаюсь Фелис и лениво качу кресло к кровати.

– Возможно, в этом нет ничего страшного, но я тебе не советую долго с этим тянуть, лишняя консультация врача не помешает. У тебя была серьезная травма мозга, поэтому ты обязана следить за его состоянием в течение всей жизни.

Я ложусь в кровать, чувствуя, как давление в моей черепной коробке нарастает с каждой секундой. Боль начинает отражаться даже в зубах и глазных яблоках. К счастью, у Фелис всегда с собой есть нужные лекарства. Скоро должно полегчать, надеюсь.

– Фелис, только не говори об этом никому, ладно? Особенно Эдриану и Роуз.

– Как скажешь.

В ее глазах столько беспокойства и сожаления, что мне становится вдвойне хуже.

В медицинском блоке с годами сложилась одна грустная примета: если у палаты пациента долгое время дежурит внушительное количество медперсонала, значит, вместе с медсестрами и озадаченными врачами дежурит смерть, которая вот-вот перешагнет порог и настигнет несчастного.

Однажды, как обычно решив навестить Карли, я прихожу в медблок и обнаруживаю толпу беспокойных медсестер.

Карли стало хуже.

С каждым днем она, как цветок, извлеченный из земли, увядает и увядает. Первые несколько дней она еще могла передвигаться по палате и даже успевать ворчать на медсестер, но потом ее кровать стала для нее капканом. Вместе с медсестрами около нее ежедневно дежурят капельница и аппарат диализа – без последнего Карли уже никак не может обойтись, ее почки окончательно бездействуют. Всем организмом завладели токсины, которые безжалостно его отравляют. С каждым днем у Карли начинают проявляться отклонения в работе других органов: печени, желудка, легких, сердца. И все сопровождается дикой болью.

Она теперь не может полноценно есть и пить, в ее несчастное, измученное тело, покрытое множественными синяками, натыкано огромное количество трубок: одни что-то высасывают из нее, другие что-то вливают.

Я не в силах смотреть на нее без отчаяния. Я сижу у ее кровати сутками напролет. Случалось, что медперсонал буквально выталкивал меня из палаты, а я так боялась выйти хотя бы на минуту, а потом вернуться и обнаружить ее… мертвой. Мне казалось, что когда я рядом с ней, то ей ничего не грозит, смерть будет продолжать стоять за порогом палаты и терпеливо ждать.

Вместе со мной в палату наведывались ребята. Настроение Карли сразу взлетало вверх, стоило ей нас увидеть. Как же у нас болезненно сковывало все внутри, когда мы видели ее, такую бледную, худую, обессиленную. Мы старались спрятать слезы, которые так и норовили политься из глаз.

Ночь я проводила в тревожном ожидании утра. Я пропускала завтрак и час приветствия, бежала в палату к Карли, и, лишь только убедившись в том, что она еще там, дышит, я могла вздохнуть полной грудью.

Я всегда храбрилась, старалась казаться мужественной, разбавляла тишину в палате своими бесконечными разговорами: о том, что вчера подали на ужин, что в саду расцвели астры и о том, как сегодня на рассвете я увидела стайку кружащих в небе ласточек. Но однажды мой мнимый оптимизм дает трещину, я просто не выдерживаю, хватаюсь за руки Карли, аккуратно кладу свою голову ей на живот и начинаю реветь в голос. У меня случается настоящая истерика, и остановиться я не могу.

– Как же я буду без тебя? – говорю я всхлипывая и чувствуя, как постепенно ее одеяло становится мокрым из-за моих слез. – Как же я буду без тебя, Карли?

– А кто сказал, что ты будешь без меня? – почти шепотом спрашивает меня Карли. – Я всегда буду рядом с тобой. Даже после смерти. Я буду солнышком, которое будит тебя по утрам, буду ветром, что беспокоит твои волосы. Я никогда тебя не покину.

Я продолжаю плакать и понимаю, какую страшную ошибку сейчас допускаю – в место, где и так много серости и слез, я выплескиваю еще одну порцию глубокой печали. Плачу настолько горько, настолько интенсивно, что чувствую, как невольно сокращается моя диафрагма.

– Я так люблю тебя, Карли.

– Я тоже тебя люблю, моя девочка.

Карли медленно тянется к моей голове, я ощущаю ее легкое, ласковое прикосновение.

– Сегодня ко мне приходил Джон.

Я приподнимаю голову.

– Джон? – в замешательстве спрашиваю я.

– Да. Он пришел, чтобы успокоить меня. Сказал, чтобы я ничего не боялась, меня там уже ждут.

Я смотрю в глаза Карли, не прекращая плакать.

– Не уходи пока к нему. Я хочу еще побыть с тобой. Пожалуйста, дай мне еще побыть с тобой.

Я в одиночестве сижу в парке, пока Карли спит в своей палате. Я слышу шаги позади себя, оборачиваюсь и вижу Роуз.

– Можно мне присесть возле тебя?

– Конечно.

Роуз садится на лавочку. Утром прошел дождь, оставив после себя запах сырости и тоскливое, серое небо.

– Каждый раз, когда я смотрю на ворота, вспоминаю тебя в твой первый день пребывания здесь. Ты была такой недовольной, огорченной. Ты выросла с тех пор, хотя прошло так мало времени.

Я пытаюсь натянуть на лицо улыбку.

– Роуз, могу я вас спросить?

– Я слушаю?

– Вы специально назначили мне «наказание» в виде Карли?

Роуз смеется, а затем говорит:

– Я знала, что два таких сложных характера должны найти друг друга. И я отчаянно верила в то, что вы подружитесь, вы ведь так похожи.

– Если бы не было этой дружбы, она прожила бы намного дольше. Если бы не я, она не отказалась бы от операции, – с горечью признаю я.

– Джина, даже если бы она согласилась, ни один врач не проявил бы инициативу, чтобы провести пересадку донорской почки, потому что у Скарлетт довольно внушительный возраст. Она либо не перенесла бы наркоз, либо почка бы не прижилась, потому что процесс этот очень тяжелый и порой с ним даже молодой организм не может справиться, что уж говорить о Скарлетт. Эта операция не стала бы для нее спасением, ты для нее спасение, Джина. Ты и твои друзья. Вы смогли вернуть ее к жизни. Я не преувеличу, если скажу: это настоящее чудо, что она продержалась так много времени.