Странник - Петр Катериничев

Плач котенка услышали все. И в нем слышался такой беспомощный страх, такая безнадежная мольба, что у девчонок мурашки побежали по спинам ледяной изморозью.

– Что это? – спросила Соболева, напряженно всматриваясь в темноту.

Крик повторился и затих.

– Котенок... – одними губами прошептала Даша. – Доктор... Он подобрал его здесь и унес с собой.

– Зачем?

– Мучить. Разве не слышишь?

– Он чего, больной, этот доктор? Хотя... Тут все какие-то фазанутые. – Соболева открыла пачку, вытащила сигарету, чиркнула зажигалкой, затянулась.

Котенок заплакал снова.

– Сволочь живодерская! – выругалась Соболева, поперхнувшись дымом.

– Светка, пошли отсюда, – заканючила Катя.

– А ну заткнись! – оборвала ее та.

– Ну ведь страшно, – пробормотала девчонка. – Если нас поймают после всего... И санитара прибили...

– Пусть скажет спасибо, что не до смерти, козел!

– А этой жирной я руку до крови прокусила, – не унималась Катька. – Смываться надо.

– Заткнись, я сказала! И без твоих причитаний понятно. Соболева посмотрела на Дашу.

– Нельзя его бросать. Нельзя, – тихо произнесла Даша.

– Да без тебя знаю! – раздраженно отозвалась Светка, в две затяжки добила сигарету, затоптала окурок. – Вот что, малая. Мы с девкой возвращаемся, а ты – вон кусты, видишь? Там прячешься и сопишь тихой мышкой, пока не вернемся.

– Я с вами, – неуверенно возразила Катька.

– Без разговоров, – построжала Соболева. – Толку от тебя, мелкой, все одно никакого, а если спалимся все?

– И что мне делать?

– Я же сказала: сидеть. А если что, найдешь в Колывановке Мишку Маркелова, скажешь, мол, так и так, я сгорела, пусть идет в ментуру, кипеш подымает...

Лучше на зону пойду или в специнтернат, здесь заколют до смерти, спишут и зароют. Или я кого-то грохну. Уразумела?

– Ага, – кротко кивнула Катька. – Соболева, только ты... Только вы...

– Еще покаркай, малая. Марш отсюда!

Котенок закричал-заплакал на этот раз совсем громко, пронзительно.

– Страшно... – тихо пробормотала Катя; видно было, как кровь отлила от ее лица и посинели губы.

– Ты мне в обморок здесь шлепнись! – почему-то перейдя на шепот, сказала Светка, скомандовала зло:

– Марш отсюда, я сказала!

Катька вздрогнула, побрела в темноту, убыстряя шаг, и через секунду уже бежала прочь, неслась стремглав, словно от близкой погони.

Светка выдохнула напряженно, проговорила едва слышно:

– "Страшно..." Как будто мне не страшно. Пошли?

Даша кивнула.

– Как тебя зовут-то?

– Даша. Головина.

– Ты, Головина, деваха вроде ничего, смелая. Только... Ты по жизни такая отмороженная или как?

– Мне какой-то дрянью дали надышаться, потом этот доктор Вик укол сделал.

Сначала вообще как вешалка была, а сейчас... Словно иголками тупыми колет. И крутит всю. И спать хочется ужасно.

– Спать потом будем, девка.

На этот раз плач-стон котенка был длинным, казалось, он не кончится никогда, словно ему уже сделали больно и теперь он просто жалуется и на эту свою боль, и на боль будущую... И на то, как жесток к нему мир, в котором ему суждено терпеть только муку. А ведь он – живой комочек, добрая, ласковая игрушка, он мог бы радовать, согревать своим теплом тех, кому пусто и одиноко, но злой случай отказал ему в этом счастье... И даже пожаловаться на свою судьбу ему было некому, только плакать.

– Он его замучает, – тихо проговорила Даша.

– Не успеет. – Светкины губы скривила жесткая гримаска. – На сволочей я такая сволочь, каких и мир не знал. Пошли?

– Пошли.

Первое, что они сделали, – это испортили замки входной двери. В один просто вставили плоский ключ и обломали прямо в скважине, в другой – напихали мелкого щебня. Теперь если кто и захочет закрыть – не сможет.

Соболева вернулась в комнатуху к пьяной санитарке, забрала биту. Вдоль коридора двигались тихохонько, ступая сторожко. Все длинное, несуразное зданьице, казалось, вымерло: не было слышно ни звука, даже психи, запертые по палатам, или спали, забывшись в тяжком лекарственном угаре, или – просто умаялись за душный пустопорожний день. Котенок мяукал, но его призывы стали совсем негромкими: наверное, звереныш Уже выбился из сил. Или – потерял надежду.

То, что думает она о котенке совсем людскими категориями, Дашу совсем не удивило, и она не собиралась приписывать Это действию отупляющего укола; девушка искренне считала, что это как раз люди заблуждаются в своем эгоизме, приписав себе право на разум, душу, бессмертие и лишив его бессловесных братьев... Вот только зачем ей, Даше, все эти мысли сейчас? Чтобы забыть о том, как ей страшно?

Девушки подобрались к двери вплотную. Котенок мяукал совсем тихо, словно хотел, чтобы его перестали замечать, забыли о нем, оставили в покое, не причиняли боли... Или – Даша снова все это выдумала?

Через дверь было слышно, как доктор Вик напевал что-то бравурное. Соболева переглянулась с Дашей, кивнула: начали! Надавила на ручку и – рывком распахнула дверь.