Тридцать пять родинок - П. Елкин

Мушкетеры мне ударили по мозгам лет в восемь.

Помню, я тогда заглотил сразу все три книги про д'Артаньяна с его друзьями и слегка подвинулся белобрысой головой.

Первой мою шизу заметила сестра. По субботам после школы она отпарывала со своей формы кружевные манжеты и воротничок, стирала их и вывешивала на батарею сушиться. И вот, когда рано утром в воскресенье она увидела, как я старательно, сопя от напряжения, пришиваю себе кружевные манжеты на рубаху с короткими рукавами, она сразу заподозрила — что-то не так.

Потом встревожилась бабушка. Еще бы не встревожиться, если внук вдруг начал увлекаться вязанием. Бабуля-то не знала, что на самом деле спицы мне были нужны для того, чтобы отрабатывать терсы, кроазе и флаконады, и начала поглядывать на меня как-то искоса.

До мамани тревога дошла, когда я наотрез отказался идти в парикма*censored*скую и заявил, что хочу отрастить волосы до плеч.

Маманя закатила скандал, на ее крик сбежались сеструха с бабушкой, они тут же поделились с маманей своими наблюдениями, и, не выдержав новостей, маманя вечером этого же дня побежала к отцу причитать: мол, ты совсем дома не бываешь, с сыном не общаешься, а от этого парень, как бы это поделикатнее сказать, начал путать, что к чему.

Отец сначала небрежно отмахивался от такой ерунды, мол: «Чтобы мой сын? Да никогда!» — но под напором мамани все-таки согласился в ближайшие выходные провести со мной воскресенье как-нибудь «по-мужски».

Но во-первых, на ближайшее воскресенье у отца уже были запланированы на работе дела, а во-вторых, отец никогда не увлекался ни рыбалкой, ни автомобилями, да и вообще ничем не увлекался, кроме этой самой своей работы, поэтому он просто не представлял, что такое «провести выходные по-мужски». Короче, так сложилось, что в воскресенье утром мы оказались перед дверями его министерства — отец честно собирался провести меня к себе в кабинет, чтобы там на личном примере показать, что такое «выходные по-мужски».

Однако уже перед самой проходной отец крепко призадумался. Всю дорогу, пока мы ехали в такси, я, ошалев от неожиданно привалившего счастья, непрерывно болтал, дергал его за рукав, тыкал пальцами по сторонам и постоянно задавал вопросы, так что, когда бедный мужик понял, что ему предстоит провести со мной целый день, он решил, что это, пожалуй, перебор. С проходной отец позвонил к себе в кабинет, вызвал вниз одну из своих тогдашних двух секретарш и вручил меня бедной девушке с рук на руки. «Придумаете что-нибудь, — приказал он ей, отсчитывая деньги на расходы. — В пять часов вернетесь сюда же». Девушка испуганно кивала, отец уже скрылся за огромными дубовыми дверями.

Мы постояли в молчании минут пять, нелепая парочка — восьмилетний пацан и девчонка лет двадцати с небольшим. Девушка, наверное, лихорадочно соображала, что ей делать с таким привалившим сюрпризом, а я все никак не мог прийти в себя оттого, что отец вот так вот легко бросил меня неизвестно на кого. Наконец девушка не выдержала.

— Ну что, пошли гулять? — С деланой радостью она протянула мне руку. — Как тебя зовут?

— Маркиз де ла Брюи, — буркнул я, — к вашим услугам, сударыня, — и отвесил отрепетированный перед зеркалом церемонный поклон.

Услышав такое, бедная девушка впала в ступор минут на пять. Судя по ее глазам, ей хотелось немедленно бежать на проходную, звонить в кабинет и умолять отца, чтобы он поручил заниматься со мной кому-нибудь другому, но постепенно инстинкт самосохранения начал побеждать, и она решила попробовать еще раз.

— Как-как, говоришь, тебя зовут? — переспросила она, на всякий случай уже пряча руки за спину.

— Маркиз де ла Брюи! — Я снова отвесил поклон. — Ваша честь в надежных руках, сударыня.

— Ну-ну, — хмыкнула девушка. — Тогда пошли, маркиз…

Тут мы снова зависли на пару минут — девушка, наверное, ждала, что я, как и положено мальчишке, вприпрыжку побегу к метро или к троллейбусной остановке, но я застыл в поклоне, уставившись на ее туфли, и лишь когда она, в отчаянии топнув ногой, повернулась и пошла по бульвару, я выпрямился и отправился следом за ней. Сначала девушка постоянно оглядывалась на ходу, проверяя, не потерялся ли я, но потом, приноровившись слышать за спиной мои шаги по опавшим листьям, успокоилась и пошла, изредка притормаживая, чтобы я не отставал.

Дойдя до троллейбусной остановки, мы остановились.

— Я предлагаю ехать в парк Горького, ты как? — присела она на корточки рядом со мной.

— Почту за честь, сударыня.

— Слушай, хватит уже. Ну не смешно, правда. Ты вообще можешь разговаривать нормально?

Я насупился, и девушка, испугавшись, что я сейчас снова отвешу поклон, вскочила на ноги и отошла на пару шагов, словно демонстрируя, что она тут совершенно ни при чем.

Когда подошел троллейбус, она попыталась подсадить меня внутрь, но я уперся, подавая ей руку, и нас чуть было не прищемило закрывающейся дверью — и прищемило бы, если бы не кондукторша. Заметив со своего места, как мы топчемся на ступенях, она успела крикнуть на весь салон: «Ню-ю-юся-а-а-а! А ну, пого-о-одь!» Начавшие было съезжаться двери с металлическим лязгом раздвинулись, и только после этого девушка наконец поняла, что переупрямить меня ей не удастся.

В салон мы поднялись под общий хохот всех пассажиров.

— Ну что, кавалер, плати за свою даму. — Широко улыбаясь, кондукторша, протянула мне раскрытую ладонь.

— Почту за честь, сударыня! — Я гордо вытащил из кармана гривенник. — Не сочтите за труд подсказать, когда будет парк Горького?

— Через пять остановок. Ишь ты, и правда кавалер! — покачала головой кондукторша, вручая мне два билета и двухкопеечную монету на сдачу. — Ну ладно, кавалер, иди-ка сажай свою даму вон туда. Эй, гражданин, да вы, да-да, вам все равно на следующей выходить, уступите-ка даме место!

Под пристальными взглядами всех пассажиров, красная как свекла, моя дама на деревянных ногах дошла до места, с которого вскочил мужик с газетой. «Садитесь, пожалуйста!» — заулыбался ей навстречу мужик, обмахивая сиденье газетой. Девушка кивнула, но села только тогда, когда я, раскачиваясь от троллейбусной тряски, добрался за ней до места и предложил ей руку. «Благодарю, маркиз!» — ответила она.